Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

Впрочем, положение хворающего не столь уж безотрадно. Пусть редко что-то по-настоящему проникает в его оцепеневшую душу, зато когда это случается, именно по этой причине радость ощущается особенно остро. Есть что-то трогательное в этих внезапных всплесках сердечного ликования. Даже в самые мрачные часы человека могут взволновать и пробудить к жизни многие такие моменты, и источником их порой становятся самые обыденные вещи. Как однажды заметил мой друг, «счастья светлый дух» часто прилетает на легких крыльях. Наслаждение красотой природы по сути своей капризно. Иногда оно приходит неожиданно, а иногда, когда мы его особенно ждем, оставляет нас равнодушными на долгие дни – даже в самом сосредоточии красоты. Мы можем пройти мимо чего-то тысячу раз, а на тысячу первый это место вдруг преобразится, засияет особой красотой среди унылого окружения, и мы увидим его «с первозданным детским восторгом», с каким Вордсворт увидел нарциссы у озера[47]. Такая переменчивость восприятия, свойственная даже здоровым людям, у больного проявляется особенно остро. Однажды он найдет первую фиалку и застынет в счастливом изумлении: с помощью какой алхимии холодная земля, бесцветный воздух и дождь рождают столь яркую краску и пронзительно-нежный аромат? Или, быть может, он увидит прачек на каменистой косе на фоне синего моря, или сборщиц цветов в мягком свете оливковой рощи, и они предстанут перед ним как живая картина, где случайное расположение фигур создает величественную композицию, а гармония приглушенных оттенков, характерная для одежды южанок, неожиданно тронет его душу и подарит то удовлетворение, из которого рождаются незабываемые впечатления. А может быть, его поразит нечто еще более незначительное: вот он передвинул зонтик от солнца, и его взгляду вдруг открылся участок дороги с камнями и травой, озаренный тем роскошным светом, что обычно теряется в масштабном пейзаже. Бесконечно разнообразны и сами оливковые рощи. Даже цвет их неуловим и постоянно меняется: кажется то зеленым, то серым, то голубым. Порой деревья громоздятся друг над другом, как облака над облаками, сливаясь в туманную дымку, а в следующий миг по прихоти ветра все это море листвы колышется, играя мимолетными серебристыми бликами и тенями. Но каждый видит мир по-своему. Кому-то радость приносит иное: величавая поступь женщин с ношей на голове; пейзажи с тростником, голыми скалами и ярким солнцем; строгие силуэты кипарисов; беспокойные, будто охваченные вихрем группы приморских сосен; воздух, напоенный девственными ароматами мирта и душистого подлеска; величественные пурпурные холмы, вздымающиеся торжественно и четко на фоне золотого вечернего неба.

Несомненно, подобное обострение восприятия происходит из сочетания самых разных элементов. Все наслаждение мгновением зависит от их счастливого совпадения, от гармоничного отклика множества нервов. Кто не помнит, как, долго устраиваясь на траве, вдруг находишь удобную позу и неожиданно видишь окружающий пейзаж совсем иным, словно выглянуло солнце или великий художник одним мазком завершил композицию картины? Мимолетный аромат, внезапная птичья трель, свежее дуновение ветра с невидимого моря, легкая тень проплывающего облака, малейшая мелочь, вызывающая едва заметную дрожь в тончайшем нерве человеческого тела, – каждая из этих деталей вплетается в общее впечатление и привносит свой оттенок испытываемому нами удовольствию.

И если внешние условия столь разнообразны и тонки, то что говорить о происходящем внутри нас. Соломон сказал, что человек не может постигнуть мир от начала до конца, ибо мир вложен в его сердце. Так и нам невозможно до конца понять ту гармонию обстоятельств, которую рождает в нас высшее чувство восхищения, именно потому, что часть этих обстоятельств навсегда сокрыта внутри нас. Даже когда мы учтем все, что можем увидеть, услышать или почувствовать, останется еще нечто не поддающееся пониманию: тонкая чувствительность возбужденных нервов или изысканное совершенство в устройстве мозга, связанное с чувством прекрасного так же, как глаза и уши связаны со зрением и слухом. Мы восхищаемся великолепными видами и великими картинами; но куда большего восхищения заслуживает наше сознание, которое собирает воедино разрозненные детали, доставляющие ему наслаждение, и творит из этих оттенков, из игры света и тени то осмысленное целое, что мы и называем картиной или видом. Хэзлитт в одном из своих эссе рассказывает, как он обходил пешком дома известных людей, чтобы осмотреть их коллекции картин, и неожиданно заявляет о своем превосходстве над этими богатыми и знатными людьми: он способен наслаждаться их сокровищами больше, чем они сами; они лишь заплатили деньги, а истинное удовольствие получил он. И в его самодовольстве есть своя правда. Один трудился, чтобы иметь возможность купить картину, другой – чтобы уметь ею наслаждаться. Оба развивали данный им дар, только первый сколачивал состояние, а второй – воспитывал в себе живое чувство прекрасного.

Повторюсь, такое самодовольство вполне оправданно, поскольку результат показывает: человек выбрал лучшую долю и в конечном счете распорядился своей жизнью мудрее тех, кого почитают мудрецами.

И все же даже это благо нельзя назвать безусловным; как всякое достояние, хоть и не в такой степени, развитый утонченный разум, способный стать главным инструментом наслаждения, приносит с собой неизбежные тревоги и разочарования. Счастье его обладателя отныне зависит от тех тончайших оттенков восприятия, что придают глубину и гармонию более простым составляющим красоты. И потому нервное истощение, которое другим показалось бы лишь легким неудобством, способно разрушить все здание его жизни, притупить, за редкими исключениями, остроту его удовольствий и повсюду, куда бы он ни направлялся, встречать его ощущением утраты и разочарования в мире.

Жизнь хворающего напоминает преждевременную старость не только в этом оцепенении духа. Прогулки, которые он обещал себе совершить, оказываются слишком долгими или трудными для его ослабевшего тела; горы остаются такими же непреодолимыми преградами, как и прежде. Белоснежные городки, раскинувшиеся на далеком мысе, живописные лесные островки на склонах день за днем манят и соблазняют его воображение, оставаясь столь же недоступными для его ног, как холмы и ущелья в облаках. Чувство расстояния необычайно обостряется; и после нескольких лихорадочных попыток и раздражающего беспокойства первых дней он смиренно принимает ограничения своей немощи. Небольшой мир, доступный больному, становится для него привычным и уютным, словно камера для смирившегося узника. Если прежде он отстал от стремительного бега жизни, то теперь выпадает и из неспешного течения санаторных будней. На его глазах местные жители снуют по своим повседневным делам, как приезжие компаниями отправляются на увеселительные прогулки; вокруг бурлит жизнь, а он тихо греется на солнце в каком-нибудь укромном уголке и смотрит на происходящее с отрешенностью старца, словно размышляет о судьбе