Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

об их «постоянной возможности» нам удается лишь на склоне лет, когда голова уже изрядно облысела, а чувства притупились. Смотрим ли мы на жизнь как на тупик, упирающийся в глухую стену, или считаем ее преддверием, своего рода гимнастическим залом, где мы ожидаем своей очереди и развиваем наши способности, готовясь к некоему более благородному предназначению; произносим ли громогласные речи с кафедры или пишем невзрачные атеистические стишки, оплакивая ее тщетность и мимолетность; уповаем на долгие годы здоровья и бодрости или готовимся пересесть в инвалидное кресло, сделав первый шаг к катафалку, – какими бы ни были наши воззрения и обстоятельства, выход один: оградить себя от парализующего ужаса и пробежать предначертанную дистанцию, не теряя твердости духа. Едва ли найдется тот, кто бы содрогался при мысли о смерти больше нашего почтенного лексикографа[51], и все же, как известно, это почти не отражалось на его поступках, он шествовал по жизни с мудростью и отвагой, а его рассуждения о ней всегда отличались бодростью и воодушевлением. Уже будучи в преклонных летах, он отважился на путешествие по горным районам Шотландии, и в его трижды медной груди ничего не дрогнуло даже перед двадцатью семью чашками чая. Поскольку отвага и разум – два качества, наиболее достойные воспитания в достойном человеке, то первейшая задача разума состоит в том, чтобы осознать шаткость нашей жизни, а первейшая задача отваги – в том, чтобы не падать духом от этого осознания. Человека, готового к испытаниям этого мира, отличает прямота и некоторая стремительность поступков – он не заглядывает с тревогой в будущее и не увязает в слезливых сожалениях о прошлом.

Такой человек не только готов защищать себя в этих испытаниях – он также верный друг и достойный гражданин. От трусов не стоит ждать сердечного обращения; нет ничего беспощаднее паники; а у того, кто меньше печется о собственной шкуре, остается больше времени, чтобы подумать о других. Известный химик, гулявший в оловянных туфлях и пивший исключительно теплое молоко, был всецело поглощен заботой о собственном пищеварении. Стоит лишь осторожности, подобно жуткому грибку, пустить ростки в мозгу, как наступает паралич всякого великодушного порыва. Человек начинает духовно съеживаться, у него развивается пристрастие к гостиным с выверенной температурой, и мораль строится по тому же принципу, что заставляет его носить оловянные туфли и пить теплое молоко. Забота о единственном теле или душе делается настолько всепоглощающей, что все звуки внешнего мира отныне едва доносятся до гостиной с выверенной температурой, а оловянные туфли равнодушно ступают по крови и дождевым лужам. Чрезмерная осмотрительность ведет к окостенению, а тот, кто постоянно мучается сомнениями, в итоге застывает на месте. А вот человек с открытым сердцем и подвижным, как флюгер, умом, считающий, что жизнь нужно использовать с размахом и рисковать ею с радостью, совсем иначе познаёт мир. Его пульс бьется ровно и быстро, он набирает скорость на бегу, и если стремится к чему-то более высокому, нежели блуждающие огни, то может в конце концов взмыть в небо и стать созвездием. «Господи, дай мне сил. Господи, спаси душу мою», – говорит он и, найдя подходящую точку опоры, пробивается к своей цели сквозь преграды и опасности. Смерть целится в него со всех сторон, как и в каждого из нас; на каждом шагу его подстерегают неудачи; чопорные друзья и родственники, глядя на него, на протяжении всей его жизни воздевают руки к небу: но что ему за дело до всего этого? Как истинный ценитель жизни, в чьей натуре есть напор и непосредственность, он должен, подобно воину в смертельной битве, идти вперед, не щадя сил, пока не достигнет цели. «Победа или Вестминстерское аббатство!» – восклицал Нельсон в своей яркой, ребяческой, героической манере. Великие стремления! Но не ради них, а ради простого удовольствия жить и заниматься своим делом храбрые добросовестные люди всех наций бесстрашно идут сквозь опасности, с легкостью преодолевая препятствия, воздвигнутые благоразумием. Подумайте о героизме Джонсона, о том поразительном безразличии к ограничениям, наложенным смертностью, которое подвигло его заняться составлением словаря и триумфально довести это дело до конца! Кто, взвешивай он благоразумно все возможные риски, отважился бы когда-либо взяться за труд значительнее открытки за полпенни? Кто решился бы писать роман с продолжением после того, как Теккерей и Диккенс ушли из жизни, оставив свои последние творения незавершенными? У кого хватило бы духу начать жить, если бы он постоянно думал о смерти?

В конце концов, разве не жалкими и ничтожными кажутся все эти уловки? Отказаться от радостей бытия ради гостиной с выверенной температурой – не значит ли это умирать сотни раз на протяжении десятилетий? Разве это не смерть при жизни, лишенная даже печальных привилегий настоящей кончины? Не сродни ли это наблюдению за собственным жалким увяданием в роли безучастного зрителя! Постоянная возможность ощущений у такого человека сохраняется, но самих ощущений он избегает – прячет их от себя, как фотопластинку в темной комнате. Лучше уж растратить здоровье как мот, чем беречь его, как скупец; лучше жить полной жизнью и однажды завершить свой путь, чем медленно угасать в больничной палате. Непременно начните свое главное дело, даже если врач отмеряет вам год, даже если сомневается насчет месяцы, – сделайте смелый рывок и посмотрите, что можно успеть за неделю. Следует ценить благородный труд не только тогда, когда он доведен до конца. Порыв человека к созиданию оставляет след, который не исчезнет даже в случае его безвременного ухода. Всякий, кто вложил душу в благое начинание, уже исполнил свой замысел, пусть даже смерть помешала поставить последнюю точку. Каждое сердце, бившееся отважно и радостно, приносит в мир свет надежды и обогащает сокровищницу человеческого духа. Даже если смерть настигает людей внезапно, как ловушка, расставленная на пути, когда они строят грандиозные планы и, полные надежд, обсуждают свои замыслы, – разве нет в таком конце чего-то мужественного и вдохновляющего? Разве не лучше уйти из жизни стремительно, подобно реке, низвергающейся могучим водопадом с обрыва, чем иссякнуть по капле, теряясь в песчаных отмелях?

Вспоминая прекрасную мысль эллинов о том, что любимцы богов умирают молодыми, я думаю, что они имели в виду именно это. Ведь, несомненно, в каком бы возрасте ни настигла такого человека кончина, душой он все еще молод. Смерть не успевает похитить даже иллюзии из его сердца. В самом пылу жизни, на вершине бытия, одним прыжком он переносится на другую сторону. Едва стих шум молотка и резца, едва отзвучали трубы, как этот счастливый, полнокровный дух, увлекая за собой облака славы, устремляется в мир иной.