Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

легионов спускался к опасной реке – на противоположном берегу в лесу притаились германцы. Неожиданно в небе появились семь огромных орлов, словно указывая римлянам путь; их полет был прям и решителен – они скрылись точно в той лесной чаще, где затаился враг. «Вперед! – с воодушевлением воскликнул Германик. – Вперед! За римскими птицами!» Даже самый отчаявшийся воспрянул бы духом от такого знамения, а самый робкий перестал бы сомневаться в успехе. Мысль о том, что орлы – их союзники, позволила воинам ощутить поддержку самой природы. Могущество Римской империи, ее военные успехи, а вместе с ними и судьбы легионеров, преодолевающих реку в германских землях, внезапно обрели новый масштаб и вселили надежду. Подобную иллюзию нетрудно создать. Облако причудливой формы, появление определенной звезды, праздник в честь какого-нибудь святого – любая мелочь, которая напоминает воинам о патриотических преданиях или прежних победах, может изменить исход решающей битвы, ибо дает одной из сторон ощущение, что на ее стороне правда и высшие интересы.

Если англичанин хочет испытать подобное чувство, его мысли неизбежно обратятся к морю. Лев для нас ничего не значит; этот символ не проник в сердца людей и не сделался истинно английской эмблемой. Мы прекрасно понимаем, что лев растерзает англичанина с той же свирепостью, что и француза или молдавского еврея, и мы не водружаем его образ на стяги, которые несем перед собой в дыму сражений. Однако море – наша жизненная стихия и наш оплот. Оно было свидетелем наших величайших триумфов и испытаний, и мы привыкли в лирических строках заявлять на него права как на свою вотчину. Мучения иностранцев, пересекающих Ла-Манш между Кале и Дувром, всегда льстят английскому самолюбию. Житель Бедфордшира, не отличающий носа корабля от кормы до момента отплытия, уже взирает на этих страдальцев со снисходительностью потомственного морского волка. Считать, что ты от природы наделен талантом мореплавателя лишь потому, что родился соотечественником Блейка и могучего Нельсона, пожалуй, столь же неоправданно, как воображать, будто шотландское происхождение гарантирует, что ты будешь хорошо смотреться в килте. Но это чувство в нас живет, и оно недоступно доводам рассудка. Мы сочли бы себя недостойными предков, если бы не разделяли их высокомерия и не тешили себя мыслью, что море – английское. Даже там, где на его простор смотрят пушки и бастионы чужой державы, мы видим в нем нечто вроде английского погоста, где кости наших отцов-мореходов покоятся до Страшного суда. Ведь, надо полагать, ни одна другая нация не потеряла столько кораблей и не отправила на дно столько своих отважных сынов.

Нигде не найти столь величественного фона для героизма, как благородные, устрашающие и живописные обстоятельства некоторых наших морских сражений. Сражение английского флота под командованием адмирала Хока в бухте Киберон в разгар бури и битва при Абукире в момент, когда взлетел на воздух французский флагманский корабль, достигают вершины того, что способно поразить воображение. Наши морские хроники отчасти обязаны своим очарованием величественному и прекрасному облику старинных военных кораблей, а также тому романтическому ореолу, которым окутано море и все, что с ним связано, в глазах английских мальчишек, проводящих выходные на побережье. Более того, все, что мы знаем о тяготах жизни на нижних палубах, резко контрастирующих с совершенными подвигами, лишь усиливает наше восхищение. Нам отрадно сознавать, что эти отважные и честные парни умудрялись сохранять отвагу и честь среди царивших там абсурда и мерзости.

Ни один читатель не сможет забыть описание корабля «Гром» в романе «Приключения Родрика Рэндома»: необузданная тирания; жестокость и нечистоплотность офицеров и матросов; палуба за палубой, одна отвратительнее другой; лазарет, где гамаки висят впритык друг к другу, оставляя не больше четырнадцати дюймов на человека; «нестерпимое зловоние» в кубрике, расположенном ниже ватерлинии, где очкастый стюард распределяет провизию; и огороженная парусиной каморка площадью шесть футов, где Морган готовил флип и сальмагунди, курил свою трубку, пел валлийские песни и извергал причудливые валлийские проклятия. Некоторые эпизоды жизни на «Громе» читатель пробегает с той же поспешностью, с какой путешественник пересекает местность, где свирепствует малярия. Сложно не согласиться с мнением Сэмюэла Джонсона: «Право же, сэр, – говорил он, – ни один человек не пойдет в моряки, если у него достанет смекалки попасть в тюрьму». Казалось бы, дух любого угаснет под гнетом такого мрака, смрада и несправедливости, особенно когда человек попал туда не по своей воле, а под дубинками вербовщиков. Но, возможно, вахта на палубе, на свежем морском воздухе, пробуждала боевой дух; сражение, должно быть, служило отдушиной; а призовые деньги, кровью заработанные и бездумно растраченные, на краткий миг приоткрывали двери этой темницы. Так или иначе, даже эта худшая из возможных жизней не могла подавить дух и веселье наших моряков; они исполняли свой долг так, словно имели личную заинтересованность в судьбе страны, столь жестоко их угнетавшей, лихо управлялись со своими пушками в бою и были самыми открытыми для благородных чувств среди всех людей, когда-либо существовавших на свете.

Люди, рожденные для великих свершений, часто носят звучные имена. Пим[53] и Аввакум способны добиться некоторых успехов, но им, конечно, не сравниться с Кромвелями и Исайями. Лучшего примера, чем английские адмиралы, и не сыщешь. Дрейк, Рук и Хоук – имена, словно созданные для людей дела. Фробишер, Родни, Боскауэн, Джон Байрон по прозвищу Джек Плохая Погода – все они приковывают взгляд на страницах морской истории. Клаудсли Шовел – целая россыпь причудливых, звенящих слогов. Бенбоу вызывает ассоциации с бульдожьей хваткой, соответствующей его характеру, и напоминает об английских лучниках, с которыми его роднят простота, упорство и отвага. Рэли – имя воинственное и энергичное, говорящее о смелых деяниях на поле брани. О Блейке или Нельсоне говорить сложнее – ни одно из имен, бытующих среди людей, не достойно таких героев. Однако в этой связи весьма примечательно, что последний весьма дорожил своим сицилийским титулом. «Похоже, ему нравилось его значение, – говорит Саути[54]. – “Герцог Грома”[55] – это то, что в Дагомее сочли бы сильным именем; оно пришлось по вкусу моряку, и, несомненно, никому другому не могло подойти лучше». Звание адмирала само по себе – одно из самых почетных, оно благородно звучит и имеет славную историю; Колумб ценил его так высоко, что завещал наследникам подписываться этим титулом, пока их род не пресечется.

Но в этом очерке я хотел бы говорить не об именах, а о духе этих людей. Дух этот истинно английский; именно они, а не прядильщики Теннисона или абстрактные коммивояжеры мистера Дарси Томпсона[56] – настоящие, типичные англичане. Возможно, коммивояжеров в