Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

я слышал историю об одной даме, которая воротилась на днях в Эдинбург после шестидесятилетнего отсутствия. «Я не увидела никого из своих старых друзей, – сказала она, – пока не посетила выставку Ребёрна и не обнаружила всех их там».

Трудно сказать, чем более примечательна эта коллекция – единством работ или их разнообразием. Поскольку все портреты изображают людей одного региона происхождения, принадлежат к одной эпохе и созданы кистью одного мастера, схожие черты не могли не проявиться во множестве. Однако именно эта общность манеры письма словно бы ярче высвечивает те индивидуальные различия, которые художник столь проницательно уловил. Ребёрн был прирожденным портретистом. Он пристально всматривался в глаза людей, угадывал их повадки по выражениям лиц и постигал самую суть их натуры даже прежде, чем они начинали позировать в его мастерской. Все, что Ребёрн так быстро схватывал, он тут же переносил на холст – почти в самый миг постижения. По его словам, он никогда не испытывал трудностей с изображением рук и лиц. Лишь в вопросах драпировок, освещения или композиции могли возникнуть сомнения или потребоваться доработка. Но лица и руки были чем-то ясным и внятным, не оставлявшим места для двусмысленности – как и имя человека. И оттого каждый портрет кисти Ребёрна оказывался не только «кусочком истории» (по меткому выражению доктора Джонсона, к месту процитированному в каталоге), но и частицей жизнеописания. Остается лишь смиренно пожелать, чтобы все жизнеописания были столь же увлекательны и столь же красноречиво рассказывали о людях.

Эти портреты живее многих историй и полнее иных томов нравоучительных мемуаров. Вы сами можете судить, получите ли вы более яркое и четкое представление об историке Робертсоне, глядя на портрет, написанный Ребёрном, или из туманных и неопределенных описаний философа Дугалда Стюарта. К тому же каждый образ на портрете несет двойное свидетельство подлинности. Ибо у вас есть, во-первых, авторитет художника, признанного вами незаурядным мастером передачи внешности и манер, а во-вторых, молчаливое согласие самого персонажа, который взирает на вас с неподражаемой непосредственностью, словно вокруг никого нет. Ведь Ребёрн умел мгновенно преодолевать скованность и смущение позирующего и представить его лицо ясным, открытым и одухотворенным, как в минуты наибольшей непринужденности. Лучше всего это видно на портретах, где позирующий изображен за характерным для него занятием: Нил Гоу, играющий на скрипке, доктор Спенс, стреляющий из лука, лорд Баннатайн, внимающий судебному делу. Особенно примечателен с этой точки зрения портрет подполковника Лайона. Довольно необычный молодой человек, румяный, с полными щеками, узким лбом, тонким носом и изящными ноздрями сидит с чертежной доской на коленях. Он как раз замер, чтобы разобраться с какой-то сложностью, распутать хитросплетение линий или сравнить соседние значения. Художник без малейшего изъяна показывает сосредоточенный взгляд и непроизвольно сжатые губы – все, что выдает умственное усилие подобного рода. Поза, выражение лица предельно естественны и просты. Можно поклясться, что подполковник Лайон не подозревает о том, что позирует для портрета, а всецело поглощен своим сиюминутным занятием.

Хотя в коллекцию вошли, надо понимать, не все картины Ребёрна, она была достаточно обширной и не могла не включать работы, уступавшие прочим с точки зрения художественного исполнения и точности передачи образа. Безусловно, общий уровень был на редкость высок и поразительно выдержан, однако встречались и полотна, которые можно было бы и не выставлять – я имею в виду те, что казались пресноватыми, и несколько таких, при взгляде на которые невольно надеешься на отсутствие сходства с оригиналом. Например, ни один из портретов сэра Вальтера Скотта не радовал глаз. Не хочется думать, что Скотт выглядел настолько по-деревенски и был таким одутловатым. А куда подевался тот вдовий нос, который, согласно всем письменным свидетельствам и множеству портретов, был отличительной чертой его облика? Кроме того, как бы ни был доволен своей работой сам художник и что бы ни говорил доктор Джон Браун[64], трудно согласиться с тем, что Ребёрну особенно удавались руки. Несомненно, он мог написать руку превосходно, когда давал себе труд ее изучить, – вот только давал он себе такой труд нечасто. Осматривая залы, увешанные портретами его кисти, поражаешься многообразию выражений лиц – по сравнению с тем, что можно увидеть в комнате, полной людей. Однако с руками дело обстояло иначе. Лица на портретах различались, пожалуй, в десять раз больше, чем руки, в то время как у живых людей обе эти части тела обыкновенно под стать друг другу, и если одна из них примечательна, то и другая почти наверняка не будет заурядной.

Особого внимания заслуживает портрет Дункана Кэмпердаунского[65]. Адмирал изображен в мундире, стоящим возле стола. Его ноги слегка расставлены, как у любого бывалого моряка, а пальцы едва касаются карты. Губы плотно сжаты, ноздри расширены, брови высоко вздернуты. Щеки, прорезанные вдоль челюсти длинными складками, словно отлиты из железа, их покрывает румянец – свидетельство долгого воздействия соленых морских ветров. Фигура, поза и выражение лица Дункана излучают решительность, в них чувствуется бдительность, собранность и сила. Глядя на него, легко понять истоки того юмора – вернее, самой мрачной и сухой его грани, – который проявился в его обращении перед сражением при Кэмпердауне. Тогда, настигнув голландский флот под командованием адмирала де Винтера, он произнес: «Господа, вы видите, что надвигается суровая зима[66]. Могу лишь посоветовать вам поддерживать хороший огонь». Этот же дух несокрушимого остроумия, должно быть, сопутствовал Дункану и во время мятежа в Норе. В те дни в его распоряжении было всего два корабля, стоявших на якоре у острова Тексел, – флагман «Венерейбл» и еще одно судно. Однако адмирал вел такую оживленную сигнальную перекличку, словно за горизонтом у него стоял целый могучий флот, – чтобы устрашить голландцев.

Еще одним портретом, неудержимо притягивавшим взгляд, было поясное изображение Роберта Макуина из Браксфилда, лорда-судьи. Насколько я способен распознать истинную страсть в живописи, это полотно создавалось с редкостным наслаждением. Колкий взгляд, румяные щеки, лукавое выражение лица, массивный подбородок и мясистый, похожий на колотушку нос – все это схвачено и увековечено с каким-то братским чувством. Рот чуть кривится в тонкой усмешке, чувственной и недоверчивой, словно у дегустатора, пробующего хорошее бордо и подозревающего, что оно слишком долго простояло откупоренным. Из-под отяжелевших от возраста век поблескивают глаза – сочетание юношеского задора и старческого морозца. Руки судьи, не претендующие на изящество, степенно сложены на животе. Художник настолько проникновенно передает характер своего персонажа, что зритель невольно проникается к нему расположением. А расположение стоит поощрять не только из человеколюбия, но и потому, что оно дает нам пищу для мудрости.

Пожалуй, куда полезнее испытывать тайное