Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

и их бросили на острове на верную погибель. Мы солдаты, сказали они, и прекрасно знаем наш долг – пожертвовать жизнью. И когда их товарищи отчалили, они встали на берегу, трижды прокричали «ура» и воскликнули: «Боже, храни короля!» Один или двое из тех, кто был в лодке, вопреки всем ожиданиям спаслись и поведали эту историю. Для нас это выглядело как величие духа, но, разумеется, никакие словесные ухищрения не помогут истолковать это как нечто великое для самих морских пехотинцев. Можно, разумеется, вообразить, будто они шли на смерть в надежде, что их подвиг не забудется; или же – что куда вероятнее – счесть, что подобные мысли вовсе не приходили им в голову. Да и что может значить само понятие «слава» для простого морского пехотинца, который не знает грамоты и из всей истории знает только бабушкины сказки? Но какое бы предположение вы ни сделали, факт остается неизменным. Они погибли, когда исход дела еще не был решен; и, полагаю, их кости уже успели побелеть, прежде чем ветры, волны и своенравие индейских вождей и испанских губернаторов определили, станут ли они безвестными и никчемными мучениками или почитаемыми героями. Пожалуй, в этом и заключается главный урок: если люди совершают подвиги ради славы, они и впрямь просто глупцы.

Это в лучшем случае мелочное и недостойное занятие – сводить благородные деяния к личным мотивам и пытаться развенчать героизм. Заурядный коммивояжер способен возвыситься духом до адмирала не благодаря своему угрюмому брюзжанию, а в порыве восхищения. Существует, однако, и другое объяснение личных побуждений, стоящих за великими словами и поступками, – объяснение, которое представляется мне верным и здравым. Обычно люди совершают те или иные поступки и идут на муки просто потому, что такова их натура. Истинный художник – не тот, кто устремляет взор в будущее, думая о потомках, а тот, кто влюблен в само искусство. И если одни стремятся преуспеть в торговле и уйти на покой к тридцати годам, то другим милее возвышенные и, как это принято называть, героические движения души. Если адмиралы обхаживали войну, как прекрасную даму, если при бое барабанов – сигнале боевой тревоги – матросы радостно выскакивали из кубрика, то лишь потому, что сражение дарит мгновения особой остроты и полноты жизни, а также, согласно подсчетам Нельсона, никто из тех, в чьей груди бьется сердце, не променял бы эту долю «ни на какую из тысяч других».

А если морские пехотинцы с «Вейджера» трижды прокричали «ура» и воскликнули «Боже, храни короля!», то лишь потому, что им хотелось совершить нечто благородное ради собственного удовлетворения. Им предстояло отдать свои жизни, и тут выбора не было; они решили превратить это в дело чести – пожертвовать собой красиво и с достоинством. И не было в тот миг во всем Божьем мире морских пехотинцев счастливее, чем эти четверо. Если эта доля – участие в Балтийской кампании – стоила «тысяч других», мне хотелось бы, чтобы какой-нибудь счетовод-бентамит[62] определил, сколько стоит быть одним из этой четверки или какую ценность имеет их история для тех, кто ее читает.

И заметьте: люди, не склонные к театральным жестам, не справились бы с этой задачей. Благороднейшему поступку не повредит пурпурный театральный занавес и капля драматизма. Если бы солдаты с «Биркенхеда» не стояли по стойке смирно на уходящей под воду палубе, если бы морские пехотинцы с «Вейджера» просто скрылись в чаще острова, как многие другие храбрецы в подобных обстоятельствах, наш господин счетовод оценил бы эти две истории куда ниже. Мы хотим видеть величие в наших героях; хотим, чтобы они воплощали законы жизненного театра и сами правильно расставляли акценты, исключая любые сомнения в собственных героических намерениях. А значит, следует радоваться тому, что наши адмиралы были не только отважны, но и красноречивы.

Сами герои нередко заявляют, что их цель – слава; впрочем, едва ли стоит придавать этому большое значение. Люди обычно повторяют то, чему их научили, – это просто затверженные с юности слова, которыми им велели объяснять смысл избранного пути. А тем, кто одерживает великие победы, едва ли придет в голову пересматривать свои чувства – и выражения, которыми им положено эти чувства описывать. Почти всякий человек, послушать его, склонен разглагольствовать о жизненной философии, разительно отличающейся от той, которой он следует на деле явным образом. Истина же в том, что мысль о славе – как возникшая заранее, так и родившаяся задним числом – слишком отвлеченное понятие, чтобы двигать нами в минуты стремительных и судьбоносных решений. Нечто более непосредственное – внезапный прилив крови к голове, игра воображения – заставляет штурмовать крепости и произносить дерзкие речи. Я уверен, что гребец, преодолевающий опасный порог на каноэ, думает о славе не больше, чем многие и многие военачальники, идущие в бой. И все же его поступок, каким бы ни был его исход, не из тех, что воспевает муза. И впрямь, трудно взять в толк, что заставляет человека совершать столь незначимое для других и в то же время столь опасное деяние, если не предположить, что ему это просто нравится. Подозреваю, именно в этом все дело, и подозреваю, что по той же причине – ну, хотя бы процентов на десять – лорд Биконсфилд и мистер Гладстон без устали пикировались в палате общин, Барнаби недавно отправился верхом в Хиву, а адмиралы обхаживали войну, как прекрасную даму.

Портреты кисти Ребёрна[63]

По почину одного видного горожанина Эдинбург на несколько осенних недель получил картины исключительного достоинства. Картины эти были выставлены в Шотландской академии и вызвали у постоянных посетителей ежегодной весенней выставки изумление и ощущение некоей несообразности. Вместо поднадоевших пурпурных закатов, зеленых полей и далей, нарисованных «шпаклевкой и свиным салом», со стен на них смотрела целая армия мудрых, серьезных, остроумных, одухотворенных и красивых лиц, написанных просто и сильно человеком с подлинным чутьем. То было полноценное представление портретов типичных обитателей салонов. Лорды и леди, военные и доктора, судьи-вешатели и священники – целое поколение высшего общества предстало перед глазами зрителей; и шотландцы сегодняшнего дня прогуливались среди шотландцев, живших два поколения назад. Время было выбрано удачно – ни слишком поздно, ни слишком рано. Люди, позировавшие для этих картин, пока не предки, все еще родственники. Они еще не совсем часть пыльного прошлого, а пребывают на середине пути, в пределах досягаемости наших чувств. Маленький ребенок, с удивлением смотрящий на дедушкины часы на картине, теперь уже заслуженный судья Перта в почетной отставке. А недавно