Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

Но там, где люди не могут встретиться без некоторого смущения и невольного притворства, где мысли их, покуда они рядом, текут в совершенно ином русле, едва ли найдется место для вдумчивого изучения и подлинного понимания. Даже женщины, столь превосходно разбирающиеся в мужчинах с точки зрения житейских надобностей, недостаточно знают их с точки зрения искусства. Посмотрите на лучших из созданных ими мужских персонажей, например на того же Тито Мелему[68], и вы обнаружите в них некую двусмысленность, искусственность; они словно то и дело спохватываются, вспоминая о своей прическе. Разумеется, ни одна женщина не поверит в такого персонажа, а многие мужчины из вежливости подыграют их неверию.

Детская игра

Наша тоска по детству не вполне оправданна – вот истина, которую можно высказать, не опасаясь насмешек. Хотя мы и качаем головами, сожалея об утраченном, нельзя не признать многочисленных преимуществ нашего нынешнего положения. То, что мы утрачиваем в порывах великодушия, с лихвой возмещается умением столь же великодушно наблюдать за другими, а способность наслаждаться Шекспиром, пожалуй, уравновешивает утраченную страсть к игре в солдатики. К тому же из нашей жизни уходит страх; мы больше не высматриваем чертей в складках занавесок и не лежим без сна, прислушиваясь к завыванию ветра. Школьные годы остались позади, и даже если мы всего лишь сменили одну опостылевшую обязанность на другую (что отнюдь не бесспорно), то навсегда избавились от ежедневного страха наказания.

Но все же в нас свершилась великая перемена, и, хотя удовольствий в жизни не убавилось, мы воспринимаем их иначе. Теперь нам нужны приправы, чтобы остывшая еще в среду баранина порадовала наш пятничный аппетит. А между тем я помню времена, когда достаточно было назвать ее олениной и приправить охотничьей байкой – и любой изысканный соус показался бы лишним. Для взрослого холодная баранина остается таковой во всех уголках мира; никакие мифы, придуманные родом людским, не сделают ее лучше или хуже; грубая очевидность, неумолимая реальность блюда затмевает любые соблазнительные фантазии. А вот ребенок все еще способен окутать еду волшебством: стоит ему прочесть о каком-нибудь кушанье в книжке с картинками, и оно целую неделю будет казаться манной небесной.

Если взрослый человек не находит удовольствия в еде, питье и физических упражнениях, если его вкусы лишены определенности, значит, тело его немощно и требует лечения. Дети же способны воспарить над плотью, если пожелают, и находить отраду в призрачном мире грез. В ранние годы ощущения значат для нас куда меньше, чем позже; словно оцепенение младенчества, когда нас пеленали, все еще держит в своей власти; мы видим, осязаем и слышим будто сквозь золотистую дымку. Дети, к примеру, прекрасно умеют смотреть, но не очень-то умеют видеть; глаза им служат не для наслаждения, а для собственных целей. Те вещи, что я, как мне помнится, особенно отчетливо видел в детстве, не были прекрасны сами по себе – они просто казались мне интересными или желанными, поскольку я представлял, как бы приспособить их к игре.

Осязание ребенка тоже не столь остро и отчетливо, как у взрослого. Вспоминая прошлое, обнаруживаешь, что детские ощущения подобного рода довольно расплывчаты: лишь смутное чувство летнего тепла или уютной неги в постели. И речь здесь, конечно, о переживаниях приятных; ведь всепоглощающая боль – самый гибельный и трагический элемент бытия, подлинный властитель души и тела – увы, безраздельно властвует над каждым из нас. Она вторгается непрошеным гостем в волшебный сад детских грез так же неумолимо, как царит на поле брани или заставляет бессмертного бога войны с плачем кидаться к отцу. Ни невинность, ни мудрость не могут защитить от ее жала. Что до вкуса – достаточно вспомнить, как детские рты упиваются несусветным количеством чистого сахара, и, «надеюсь, не будет сочтено чрезмерной желчным»[69] мнение, что подлинный вкус приходит лишь с возрастом. Обоняние и слух, пожалуй, развиты сильнее: в памяти всплывает множество запахов, голосов и весенних трелей лесных птиц. Однако слух как источник наслаждения поддается огромному совершенствованию; целая пропасть лежит между изумленным восприятием птичьего щебетания и трепетом, с которым человек внимает осмысленной музыке.

И по мере того, как с возрастом все отчетливее и острее становятся наши ощущения, в сфере разума происходит иная метаморфоза. Все вокруг преображается и начинает восприниматься через призму теорий и ассоциаций, словно через разноцветный витраж. День за днем мы создаем для себя особую среду из истории, сплетен, экономических измышлений и Бог знает из чего еще. В этой среде мы существуем, через нее смотрим на мир. Мы глядим на витрины магазинов иными глазами, нежели в детстве: не для того, чтобы изумляться, и не всегда с восхищением, а затем лишь, чтобы творить и переиначивать свои нескладные теории о жизни. Теперь уже не военный мундир приковывает наш взгляд, а, возможно, плавная походка дамы, или лицо, на котором страсть оставила явственный след, запечатлев в его чертах историю приключений.

Радость нечаянных открытий осталась в прошлом; сахарные головы и повозки водовозов кажутся до зевоты обыденными. На улицы мы выходим, чтобы сочинять романы и предаваться социологическим изысканиям. Впрочем, нельзя отрицать, что многие используют их единственно ради того, чтобы добраться до цели, или для улучшения пищеварения. Такие люди, должно быть, вспоминают детство со смешанными чувствами, но остальным повезло больше. Они обладают более обширными знаниями, чем в детстве, лучше понимают мир, их желания и душевные порывы живее откликаются на зов чувств, а разум преисполнен интереса ко всему окружающему.

По моему разумению, до таких высот восприятия детям не подняться. Их возят в колясках или волокут за руку няньки, а они пребывают в некоем блаженном оцепенении. Ими владеет смутное, неясное, но неизбывное удивление. Лишь изредка какое-нибудь особенно примечательное явление – вроде водовозной телеги или гвардейца – проникает в самую сердцевину их сознания, на полмига пробуждая от грез. И вот мы видим, как ребенок, влекомый вперед неумолимой нянькой, словно самой судьбой, все еще завороженно глядит на яркий предмет, оставшийся позади. Пройдет, быть может, немало времени, прежде чем другое подобное зрелище вновь пробудит его к окружающей действительности. В других детях они почти всегда безошибочно узнают своих. «Вот какой славный малый, лепит пирожки из грязи, – словно говорят они, – это мне понятно, в пирожках из грязи есть смысл». А вот занятия взрослых – если только