Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

них – сложное искусство, еще не вполне освоенное. Ничто в их собственных склонностях или стремлениях не научило их тому, что мы называем абстрактной правдивостью. Когда неточен скверный писатель, пусть даже умудренный полувековым опытом, мы виним его в неумелости, а не в бесчестности. Так отчего бы не проявить такую же снисходительность к тем, кто еще только учится говорить?

Пусть биржевой делец будет безнадежно туп в поэзии, пусть поэт путается в вопросах коммерции – мы охотно прощаем обоих. Но стоит нам увидеть несчастное, еще не доросшее до штанишек создание, чье единственное занятие – считать корыто неприступной крепостью, а помазок для бритья – смертоносным кинжалом, как мы ожидаем от него, от этого создания, которое три четверти времени проводит в грезах, а остальное – в откровенном самообмане, такой же щепетильности в отношении фактов, как от научного эксперта на свидетельской скамье. По чести сказать, я нахожу это не вполне благородным. Вы не принимаете во внимание, как мало замечает ребенок и как стремительно он превращает увиденное в причудливый вымысел. То, что вы называете истиной, заботит его не больше, чем вас – пряничный драгун.

Я пишу это, а мне вспоминается, что дети на удивление дотошны, когда хотят разобраться в том, насколько правдивы истории. Но это, право же, совсем иное дело, связанное с самим предметом игры и с тем, какую меру игривости – или пригодности для игры – следует ожидать от мира. Множество подобных животрепещущих вопросов неизбежно возникает в ходе воспитания детей. В ряду обитателей этой планеты уже есть место бравому солдату, будто сошедшему с картинки для детской книжки, и жуткому ирландскому попрошайке, которым няньки пугают младенцев, – так должен ли ребенок ожидать встречи с Синей Бородой или великаном Кормораном[73]? Стоит ли ему высматривать чародеев, добрых и могущественных? Разумно ли лелеять надежду попасть на необитаемый остров или уменьшиться до таких размеров, чтобы на равных общаться со своими оловянными солдатиками и отправиться в плавание на собственной игрушечной шхуне? Безусловно, все это насущные вопросы для неофита, вступающего в жизнь с намерением играть. Точность в таких вопросах ребенку понятна. Но стоит лишь заговорить о его недавних проступках – кто, например, бросил тот камень или зажег ту спичку, кто заглянул в сверток или ходил запретной тропой, – и он не увидит никакого смысла в подобном дознании. Десять против одного, что он уже наполовину позабыл случившееся, а наполовину заместил его последующими фантазиями.

Как просто было бы оставить их в родном царстве грез, где они выглядят столь очаровательно – прелестны, словно цветы, и невинны, как щенята. Но скоро им придется покинуть свои волшебные сады и отправиться в конторы и на свидетельскую скамью. Поберегите же их еще немного, о рьяные родители! Дайте им понежиться среди своих игрушек! Ибо кто знает, какое суровое, полное битв существование ждет их впереди?

Пешие походы

Не следует полагать, будто пешие походы, как уверяют иные, – просто лучший или худший способ знакомства с местностью. Существует множество не менее достойных способов любоваться пейзажами, и, что бы ни твердили напыщенные дилетанты, из окна поезда открываются виды ничуть не менее яркие. Однако ландшафт во время пешего путешествия – не более чем сопутствующее обстоятельство. Истинный представитель братства странников отправляется в путь не ради живописных видов, а в поисках особого радостного настроения – той надежды и воодушевления, которые сопровождают начало утреннего перехода, и того умиротворения и духовной наполненности, что приносит вечерний отдых. Ему трудно сказать, что приятнее – надевать походную сумку или снимать ее. Волнение отправления настраивает его на восторг прибытия. Все, что бы он ни делал, не только оказывается наградой само по себе, но и сулит новую награду впереди; так удовольствие влечет за собой удовольствие в бесконечной череде.

Вот чего не могут взять в толк столь многие: они либо вечно бездельничают, либо вечно шагают, отмеряя пять миль в час; они не умеют чередовать одно с другим, готовиться весь день к вечеру, а весь вечер – к следующему дню. Именно тут сильнее всего сказывается ограниченность нашего заядлого ходока. Его сердце восстает против тех, кто пьет свой кюрасао из ликерных рюмок, когда сам он может осушить целый графин. Не уверует он, что в меньшей дозе таится более изысканный вкус. Не уверует он, что преодоление такого несусветного расстояния лишь притупляет чувства и ожесточает натуру и заставляет думать только о том, как поскорее добраться до гостиницы – с неким оцепенением во всех пяти чувствах и беспросветным мраком в душе. Не для него тот мягкий, озаренный светом вечер путника, избравшего умеренность! У него не остается ничего человеческого, кроме телесной потребности улечься и принять двойную порцию на ночь; и даже трубка, если он курильщик, покажется безвкусной и утратит всякое очарование. Удел такого человека – приложить вдвое больше усилий, чем нужно для обретения счастья, и упустить само счастье в конце пути; одним словом, это о нем говорит пословица: чем дальше путь, тем горше участь.

А чтобы пешее путешествие доставило истинное удовольствие, пускаться в него следует одному. Если вы идете компанией или даже вдвоем, это уже не странствие в истинном смысле слова; это нечто иное, то, что скорее сродни пикнику. Странствие же требует одиночества, ибо его суть – сама свобода. Нужно иметь возможность останавливаться и продолжать путь, следовать тем или иным маршрутом по прихоти души. Держите собственный темп; не стоит ни гнаться за чемпионом по ходьбе, ни семенить рядом с девушкой. К тому же полезно быть открытым всем впечатлениям, позволяя мыслям принимать окраску в зависимости от увиденного. Следует уподобиться флейте, готовой отозваться на любое дуновение ветра. «Я не нахожу смысла, – говорит Хэзлитт[74], – в беседах на ходу. В деревне мне хочется вести растительное существование»[75]. В этом суть всего, что можно сказать по этому вопросу. Не должно быть рядом с вами пустословной болтовни, нарушающей созерцательную тишину утра. И пока человек рассуждает, он не может предаться тому дивному опьянению, что приходит от долгого движения на вольном воздухе и что начинается с легкого головокружения и вялости мысли, а завершается умиротворением, которое превыше всякого ума.

В первый день любого путешествия случаются моменты, когда странник испытывает более чем прохладные чувства к своей походной сумке и когда готов перебросить ее через изгородь с тем, чтобы, подобно Христианину, «сделать три прыжка и пойти дальше с песней»[76]. Однако вскоре сумка становится необременительной; она даже обретает