Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

человек может сказать, какое сегодня число, да и тот обыкновенно ошибается. Если бы люди только знали, как неспешно струится время в той деревне и какие щедрые охапки лишних часов оно дарит сверх меры ее мудрым обитателям, – думаю, случился бы великий исход из Лондона, Ливерпуля, Парижа и прочих больших городов, где часы словно обезумели и отсчитывают минуты все быстрее, будто состязаясь друг с другом. И все эти незадачливые пилигримы принесли бы свое несчастье с собой – в кармашке для часов!

Стоит заметить, что в столь превозносимые дни до Потопа не было ни часов, ни хронометров. Отсюда следует, что не было и назначенных встреч, а о пунктуальности и не помышляли. «Хоть отними у скупца все его сокровища, – говорит Мильтон, – одна драгоценность у него все же останется: вы не сможете лишить его скупости». То же, замечу я, верно и для современного делового человека: делайте с ним что хотите, поместите его в Эдем, дайте ему эликсир бессмертия – в сердце у него все равно останется изъян: он не избавится от своих деловых привычек. И, право же, нет лучшего времени, когда эти привычки теряют свою власть, чем пешее странствие. И оттого в эти минуты отдыха, о которых я говорю, вы ощущаете себя почти свободным.

Однако лучший час наступает вечером, после ужина. Нет на свете трубок сладостнее тех, что выкуриваешь после долгого дневного перехода; вкус табака незабываем – такой он сухой и душистый, такой насыщенный и в то же время изысканный. Если завершить вечер грогом, вы признаете, что подобного напитка прежде вам не доводилось пробовать; с каждым глотком радостное умиротворение разливается по телу и легко ложится на сердце. Взявшись за книгу – а читать вам удастся лишь урывками, – вы обнаруживаете, что язык странным образом полон жизни и музыки; слова обретают новый смысл; отдельные фразы завораживают на добрые полчаса; автор с каждой страницей становится все ближе благодаря тончайшему созвучию чувств. Кажется, будто эту книгу вы сами написали во сне. Все прочитанное в такие минуты потом всегда вспоминается с особой теплотой. «10 апреля 1798 года, – пишет Хэзлитт с любовной точностью, – я сидел с томиком “Новой Элоизы” в гостинице Лланголлена[78] над бутылкой хереса и холодным цыпленком». Хотелось бы процитировать больше, ибо, хоть ныне мы и считаем себя не последними людьми, но писать, как Хэзлитт, уже не умеем. Кстати, томик эссе Хэзлитта стал бы отличным спутником в таком путешествии, равно как и сборник стихов Гейне; за «Тристрама Шенди»[79] я могу поручиться, опираясь на собственный опыт.

Если вечер выдается теплым и ясным, нет ничего лучше на свете, чем праздно расположиться у дверей гостиницы на закате или облокотиться на парапет моста и понаблюдать за водорослями и юркими рыбешками. Именно в эти моменты – если такое вообще возможно – вы постигаете истинное значение этого дерзкого слова: полнокровие. Мышцы так сладостно расслаблены, вы ощущаете себя таким обновленным, сильным и беззаботным, что неважно, чем вы заняты – расхаживаете или пребываете в покое, – все равно каждое ваше движение исполнено достоинства и какого-то царственного удовольствия. Вы заводите беседу с любым встречным, будь он мудр или глуп, пьян или трезв. И кажется, будто долгая прогулка под палящим солнцем очищает вас лучше всего иного от спеси и ограниченности, позволяя любопытству свободно исполнять свою роль, как то бывает у детей или ученых. Вы отбрасываете все собственные причуды, чтобы с интересом наблюдать, как перед вами разворачиваются картины провинциальной жизни – то в виде забавного фарса, то чинные и прекрасные, словно старинное предание.

А может статься, что вечер придется коротать в одиночестве, и ненастная погода удержит вас подле камина. Тут вспомните вы, как Бернс, перебирая былые радости, особо выделял минуты «счастливых дум»[80]. Фраза эта способна совершенно озадачить нынешнего несчастливца, со всех сторон окруженного часами, с боем и без, и преследуемого блестящими циферблатами даже ночью. Ведь все мы так заняты, обременены множеством далекоидущих планов, столько воздушных замков, которые надобно обратить в прочные особняки на твердой почве, что нам не выкроить ни получаса на приятные странствия по Стране Раздумий и по Холмам Тщеславия. Воистину изменились времена, когда всю ночь приходится просиживать у огня сложа руки; и как преобразился мир для большинства из нас, когда мы вдруг обнаруживаем, что способны проводить часы без недовольства, предаваясь «счастливым думам». Мы так торопимся что-то делать, писать, «копить добро», как у того же Бернса, пытаясь хоть на миг сделать свой голос различимым в насмешливом безмолвии вечности, что забываем о главном, о целом для всех этих частиц, – о самой жизни. Мы влюбляемся, пьем без меры, мечемся по земле, подобно перепуганным овцам.

И вот вы спрашиваете себя: не лучше ли было бы, когда все свершится, расположиться у домашнего очага и занимать разум «счастливыми думами»? Сидеть в созерцательном покое, вспоминать лица женщин без вожделения, восхищаться великими деяниями мужей без зависти, сопереживать всему и вся, довольствуясь своим местом и положением, – разве не в этом заключаются мудрость и добродетель, не здесь ли обитает счастье? В конце концов, не те, кто несет знамена, а те, кто наблюдает за шествием из укромного уголка, получают истинное удовольствие от зрелища. Стоит лишь осознать это, как вы оказываетесь в самом средоточии всяческой общественной ереси. Тут уже не место уверткам и пустословию. Спросите себя, что вы имеете в виду под славой, богатством или ученостью, – и ответ ускользнет от вас. Вы вновь возвратитесь в то царство светлых фантазий, что выглядит столь бесполезным в глазах филистеров, отчаянно потеющих в погоне за наживой, и столь значимым для тех, кого поражают несоразмерности мира и кто перед ликом исполинских звезд не может остановиться, чтобы углядеть различие между двумя степенями бесконечно малого, будь то курительная трубка или Римская империя, миллионное состояние или скрипичный смычок.

Вы выглядываете из окна, белесый дымок от последней трубки уходит во тьму, тело ваше полно блаженной истомы, дух воспарил до седьмого неба блаженства… Но вдруг настроение меняется, флюгер поворачивается, и вы задаете себе еще один вопрос: кем вы были в эти мгновения – мудрейшим из философов или же отъявленнейшим из ослов? Человеческий опыт пока не в силах дать ответ; но, по крайней мере, вы пережили прекрасное мгновение и окинули взором все царства земные. И неважно, мудро это было или глупо, – завтрашний путь унесет вас телом и духом в иной предел бесконечности.

Свирель Пана