Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

class="p1">Мир, в котором мы обитаем, был всячески истолкован и воспет искуснейшими поэтами и философами: одни сводили его к формулам и химическим элементам, другие звучной лирой славили творение Господне. Но опыт являет нам пеструю ткань бытия, и переборчивому разуму приходится многое отвергнуть, прежде чем он отыщет материал для теории. Роса и гром, Аттила-разрушитель и весенние ягнята – все это контрасты, которые не поддаются никакому обобщению. Через всю канву мироздания проходит грубая, чужеродная нить, словно от неблагоприятной планеты в доме жизни. Все в мире разлажено и носит странные личины: дивный цветок произрастает из навоза и, напитавшись нежнейшей небесной влагой, вновь обращается в безликий прах; а «державный Цезарь, обращенный в тлен», как говорит Гамлет, «пошел, быть может, на обмазку стен»[81]. Мало того, даже ласковое летнее тепло, если проследить его источник с помощью телескопа, научного прибора, исходит от самого зловещего кошмара Вселенной – великого пылающего светила: мира адских огней, бушующего, ревущего, враждебного всему живому. Одного солнца достаточно, чтобы внушить человеку отвращение к обители, где ему суждено жить, и невозможно представить себе, чтобы нашелся зеленый, пригодный для жизни уголок Вселенной, освещенной столь ужасающим образом. И все же именно в отблесках этого вселенского пожарища, перед которым пожар Рима лишь искорка, мы музицируем и устраиваем домашние чаепития у садовых беседок.

Древние эллины изображали Пана, бога Природы, то грозно сотрясающим землю своей поступью, так что целые армии разбегались в страхе, то сидящим на лесной опушке в жаркий летний полдень и наигрывающим на свирели, чаруя сердца пахарей с нагорий. Этим образом греки поставили точку в понимании человеческого опыта. Пусть иным закопченным умам довольно материи, движения и упругого эфира, пусть для них гипотезы очкастых профессоров складываются в красноречивую повесть – но в глазах юношества и всех чутких, отзывчивых душ Пан не умер, он единственный из всего классического пантеона по-прежнему живет и торжествует. Козлоногий и с ликом то лукавым, то гневным – он, олицетворение дикого лесного мира, обитает в каждой роще, и если прийти туда с должным настроем, то можно услышать звуки его свирели.

Ибо это дикий лесной мир, но и мир, усеянный садами; здесь соленое бурное море принимает воды прозрачных рек, струящихся меж тростников и лилий. Это мир плодородный и суровый, мир пасторальный, мир солнечный, похотливый и жестокий. О чем поют птицы среди ветвей в пору любви? Что значит шум дождя, проливающегося на лиственный лес? Какой мотив насвистывает рыбак, вытягивая на рассвете сеть, полную сверкающей рыбы, которая горой ложится в лодку? Все это мелодии свирели Пана; это он, игриво ведя их движениями губ и пальцев, вдохнул в них жизнь в порыве ликования.

Раскатистый и грубый смех пастухов, от которого содрогаются долины и гулкое эхо катится по горам; стук шагов в городе, залитом светом фонарей, или на зеркальном паркете бального зала; топот множества копыт, когда табуны в испуге скачут по обширным пастбищам; песнь стремительных рек и краски ясного неба; улыбки и живое, теплое касание рук; голоса вещей, их красноречивый облик и животворная сила, которую они излучают, – все это его веселые напевы, под которые движется в согласном хороводе вся земля. Под эту музыку, словно под звуки бубна, резвятся ягнята, и лондонская торговка неуклюже пускается в пляс. Мелодии наполняют радостью все сердца, и всякой твари земной случается в свой час узреть светлый лик природы. Иные под этим благотворным влиянием обретают голос, радуются сами и заражают своим счастьем других – подобно ребенку, который, глядя на прекрасное, сам кажется прекрасным. Иные неумело подпрыгивают в такт и кажутся нескладными в этом всеобщем танце. А некоторые, словно угрюмые зрители в театре, с каменными лицами впускают музыку в свои сердца и бродят чужаками среди всеобщего веселья. Но как бы искусно человек ни притворялся, нет таких, чья кровь не взыграла бы, когда Пан берет высокую ноту восторга и заставляет весь мир запеть.

Ах, если бы этим все ограничивалось! Но часто воздух меняет свой нрав, и в пронзительном завывании ночного ветра, что преследует флотилии и опрокидывает корабли с высокими мачтами и могучие кедры на холмах, в случайной смертоносной молнии или неистовстве бурных потоков мы узнаем «грозную основу» жизни и ярость в сердце Пана. Земля ведет открытую войну против своих чад, и за ее нежнейшими прикосновениями таится предательство, чьи когти остры. Прохладные воды приглашают нас войти и норовят утопить; домашний очаг вспыхивает в час сна, обращая все в прах. Ничто не бывает хорошим или дурным, спасительным или губительным само по себе, а определяется лишь обстоятельствами. После нескольких ясных дней в Англии неизбежно разразится буря, и Северное море потребует свою дань, поглотив не успевшие укрыться корабли.

Когда же всеобщая музыка увлекает на «тропу утех»[82] влюбленных людей, уверив их в благосклонности Природы, мелодия вдруг переходит в минор, и смерть наносит удар из засады под брачным ложем. Ибо в поцелуе таится гибель, самые нежные ласки могут стать роковыми, и в этот мир, где одно живое пожирает другое, дитя нередко приходит ценой жизни матери. Неудивительно, что при столь коварном устройстве бытия мудрецы древности, создавшие для нас образ Пана, полагали страх перед ним чудовищнейшим из страхов, поскольку он вмещает в себя все прочие. И поныне мы говорим: панический ужас. Слишком тщательно просчитывать каждую опасность, вечно прислушиваться к угрозе, таящейся во всей чарующей музыке мира, отдергивать руку от розы, страшась шипов, и отказываться от жизни, страшась смерти, – вот что значит бояться Пана. Почтенные граждане, бегущие от радостей и обязанностей жизни, чинно шествующие, нахлобучив шляпу, срединным путем обыденности, избегая и правой стороны, и левой, восторгов и страданий, – как бы они изумились, узнав, что значит на языке мифов их поведение. Ведь они – те самые трясущиеся от страха существа, что бегут от Природы, устрашившись длани ее божества! Пронзительно поет свирель Пана – и банкир мгновенно скрывается в кабинете! Ибо не доверять своим порывам – значит выступать против Пана.

Бывают мгновения, когда разум отказывается довольствоваться эволюцией и требует более полнокровного воплощения всей совокупности человеческого опыта. Иной раз это настроение рождается под влиянием смеха над потешной стороной жизни, когда, мысленно воспарив над землей, мы представляем людей, бредущих пешком, плывущих на кораблях или едущих на быстрых поездах, в то время как планета непрестанно вращается в противоположном направлении, и они, несмотря на всю свою спешку, движутся задом наперед сквозь космическое пространство. Иногда это происходит в духе восторга, а иногда – в духе ужаса. Словом, рано или