Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

поздно всегда приходит час, когда нам становится недостаточно лукавых объяснений, именуемых наукой, и мы требуем взамен живой, трепещущий образ нашего бытия, который явил бы нам смутную и зыбкую стихию, где мы обитаем, и дал разуму удовлетворение посредством искусства.

Наука описывает мир так, словно перо держит морская звезда своим холодным лучом. Все это правда, но что значит эта правда в сравнении с действительностью, о которой она толкует? С той действительностью, где сердца бьются быстрее в апреле, где смерть наносит разящие удары, где холмы содрогаются от землетрясений, где волшебным ореолом окутаны все зримые предметы, где слух внимает с трепетом каждому звуку и где сама Романтика поселилась среди людей? И мы возвращаемся к древнему мифу и слышим козлоногого флейтиста, чья музыка сама есть и очарование, и ужас бытия. И когда некая долина влечет наши странствующие стопы, мы воображаем, будто это Пан заманивает нас туда своей нежной трелью; а когда сердца наши замирают от грохота водопада, мы говорим себе, что это он ударил копытом в соседней чащобе.

Призыв к сохранению газовых фонарей

Появились города, и встала задача их освещения. Как провести городского обитателя по этому человеческому муравейнику, когда небо отзывает свое главное светило? Или, выражаясь языком нашего научного века, когда наша вращающаяся планета оказывается другой стороной к Солнцу? Луна, несомненно, время от времени помогала, звезды приветливо подмигивали между дымовых труб, да кое-где светильники на церкви или крепостной стене создавали живописную картину и протягивали спасительную руку припозднившимся горожанам, не давая споткнуться о колдобины. Но когда луна и звезды были недоступны взору, ночному путнику приходилось полагаться – как свидетельствуют старинные гравюры – на громоздкий конюшенный фонарь. Отверстия в конической крышке этого переносного Фароса[83] испускали ослепительные лучи прямо в глаза тому, кто его держал. Путник брел сквозь непроглядную тьму, нес собственное солнце, сжимая в руке кольцо, и наблюдал, как день и ночь мечутся взад-вперед и вверх-вниз у его ног. Мрак неотступно следовал за ним; со всех сторон его обступали гоблины, и после вечернего сигнала к тушению огней во всем городе не оставалось иного света, кроме того, что был у путника с собой.

Вслед за эпохой переносных фонарей в слабо освещенном мире наступила эра масляных ламп – трудно зажигаемых, легко гаснущих, испускавших тусклый и неверный свет в краткий час своего горения. Безжалостно задували их небесные ветры, уличные сорванцы гасили их из озорства; и вот – ночь в одно мгновение возвращала себе власть над пустынным царством, а горожанин, поужинавший, но еще не добравшийся до постели, уныло, без путеводного огня шлепал вдоль стены, рискуя свалиться в сточную канаву. И, словно шаловливых ветров и юных озорников было недостаточно, вошло в обычай подвешивать эти ненадежные светильники между домами над мостовой. И пусть себе качаются на невидимых веревках! Стоило иному долговязому генералу на рослом скакуне пронестись по улице во весь опор, воображая, будто он вершит судьбы народов, и пылая рвением в этом предприятии, как все это кончалось пролитой воинской кровью, проклятьями и звоном разбитого стекла. Итог известен: военачальник продолжал свой путь с багровой шишкой на лбу, а улица погружалась в первозданный мрак, становилась заброшенной областью ночного царства, безлюдной и непроходимой.

Консерватор, озираясь на прошлое и заглядывая в будущее, в любом предмете находит повод для удовлетворения. Из эпохи газовых фонарей он с пренебрежением смотрит на мрак и тусклый свет, среди которых блуждали его предки; сердце его ликует от этого сравнения; с уст сами собой срываются строфы, в самом возвышенном поэтическом стиле восхваляющие прогресс и золотую середину. Когда газовое освещение впервые разлилось по городу, выхватив его очертания в сумерках для взора наблюдательных птиц, наступила новая эра общественной жизни и совместных увеселений. Дело Прометея продвинулось еще на шаг вперед. Теперь прихоти морского тумана, растянувшегося на несколько миль, не решали судьбу человечества и его вечерних застолий; закат солнца больше не опустошал места гуляний; всякий мог продлить свой день по желанию. У горожан появились свои собственные звезды – послушные ручные светила.

Что правда, то правда: эти рукотворные светила не отличались ни постоянством, ни яркостью своих небесных прообразов; их сияние не могло сравниться с изяществом лучших восковых свечей. Зато эти газовые звезды, будучи у нас под рукой, на деле приносили больше пользы, чем сам Юпитер. Верно и то, что они не являли свои лучи с той естественной непринужденностью, с какой планеты выступают одна за другой на небосводе по мере надобности. Но фонарщики каждый вечер исправно и охотно отправлялись исполнять свой долг. Отрадно было видеть, как смертные соперничают в точности с небесными светилами; и пусть совершенства достичь не удавалось, а случайный прохожий порой получал по голове лестницей спешащего служителя света, люди все равно восхваляли усердие тех, кто зажигал фонари, и учили детей говорить: «Благослови Господь фонарщика!» И, поскольку его появление стало частью ежедневного распорядка, малыши с радостью повторяли благословение – конечно, не в столь прямых словах, что считалось неподобающим, а как-нибудь более скромно и иносказательно, так, чтобы это приличествовало детским устам.

Воистину, да благословит его Господь! Ибо время его сумеречного усердия подходит к концу, и недолго нам осталось наблюдать, как он спешит по улице, размеренно пробивая светящиеся бреши во мраке. Древние греки сложили бы о нем прекрасный миф: как он приносил звездный свет, а когда надобность в нем отпадала, собирал его обратно; и орудие его – похожий на бычий глаз маленький запальник, хранивший достаточно огня, чтобы осветить целый приход, – было бы достойно увековечено в предании. Теперь же, подобно всем героическим подвигам, труды его близятся к апофеозу, и сам он исчезнет в сиянии славы. Ибо свершился еще один прорыв.

В будущем наши прирученные звезды начнут загораться не поодиночке, а все разом. Степенный электрик где-нибудь в подсобном помещении нажмет на рычаг – и глядите! От края до края города, от востока до запада, от Александра-палас до Хрустального дворца вспыхивает свет! Да будет свет, изрекает невозмутимый электрик. Что за зрелище открывается ясной темной ночью с Хэмпстедских холмов, когда в единый миг, в мгновение ока, очертания исполинского города проступают перед взором – сверкающий иероглиф площадью не в одну квадратную милю; и когда, если позволительно заимствовать и снизить этот образ, все вечерние уличные фонари восклицают от радости![84] Таково видение грядущего, предвестием которого стал недавний опыт на Пэлл-Мэлл. Электрический восход звезд – самый романтический взлет цивилизации, ниспосланное вознаграждение за бесчисленные