Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

не могут витать всецело в воздухе, подобно сказкам «Тысячи и одной ночи»; они скорее читаются как хроника времени, в которой мы сами принимали участие, – на каждом шагу мы спотыкаемся о досадные эпизоды и обнаруживаем, что наши действия заслуживают сурового осуждения.

К тому же, заметьте, ребенок действительно разыгрывает свои роли. Он не просто повторяет про себя слова; он скачет, носится и заставляет кровь бурлить в жилах. Игра переполняет его, и стоит ему проникнуться страстью, как он тут же дает ей выход. Увы, когда мы предаемся своей умственной форме игры, смирно сидя у камина или лежа в постели, в нас пробуждается множество горячих чувств, которым не отыскать выхода. Заменители неприемлемы для зрелого ума, жаждущего самой сути, и даже репетиция триумфальной речи перед врагом – хотя это, пожалуй, самый заманчивый вид игры, все еще доступный нам, – не приносит полного удовлетворения. Более того, репетиция эта может даже обернуться встречей – и беседой, которая в итоге окажется вовсе не триумфальной.

В детском мире смутных ощущений игра – это всё. «Как будто» составляет суть всей жизни детей, и они даже на прогулку не выходят иначе как в роли. Я и сам не мог одолеть азбуку без подобающей театральной обстановки и должен был изобразить делового человека в конторе, прежде чем усесться за книгу. Отчего бы и вам не попытаться допросить свою память: много ли вы делали – будь то работа или развлечение – искренне и всерьез? И как часто вам приходилось подбадривать себя каким-нибудь вымыслом? Я помню, словно это было вчера, какое ощущение внутреннего подъема, какое чувство собственного достоинства и уверенности в себе дарили нарисованные жженой пробкой усы, даже если их никто не видел.

Дети даже готовы отринуть то, что мы называем реальностью, и предпочесть тень сущности. Они могли бы разговаривать друг с другом довольно внятно, но часами несут бессмысленную тарабарщину и при этом совершенно счастливы, потому что воображают, будто говорят по-французски. Я уже упоминал, как даже властный голод позволяет себя одурачить и идет на поводу у обрывка старой песенки. Но этим дело не ограничивается: когда дети вместе, даже еда кажется им досадным перерывом в жизни; им нужно найти какое-то воображаемое оправдание, сочинить некую историю, чтобы придать смысл самым обычным действиям – еде и питью, расцветить их, сделать увлекательными. Каких только диковинных фантазий, навеянных узором на чайных чашках, я не наслушался! За ними следовал целый свод правил и целый мир волнений, пока чаепитие не начинало восприниматься как игра. Когда мы с кузеном ели по утрам овсянку, у нас был способ оживить ход трапезы. Кузен ел свою порцию с сахаром, объясняя, что это страна, вечно укрытая снегом. А я ел с молоком, воображая страну, которая постепенно уходит под воду. Можете представить, как мы обменивались донесениями (вот еще не затопленный остров, а вот долина, еще не покрытая снегом) и какие выдумывались хитроумные приспособления – его жители обитали в хижинах на сваях и передвигались на ходулях, а мои вечно плавали в лодках; как накалялось напряжение, когда последний клочок безопасной земли оказывался отрезан со всех сторон и таял с каждым мгновением; и как, в конце концов, сама пища становилась чем-то второстепенным и могла быть даже совсем несъедобной – лишь бы нам удавалось приправить ее этими фантазиями.

Но, пожалуй, самые волнующие моменты за едой были у меня связаны со студнем из телячьих ножек. Было почти невозможно не поверить – а я не только не сопротивлялся, но делал все, чтобы поддержать эту иллюзию, – что где-то в глубине есть полость и что рано или поздно моя ложка откроет потайное святилище золотой скалы. Там мог притаиться и ждать своего часа Синяя Борода; там можно было найти сокровища сорока разбойников и растерянного Касима, жадного брата Али-Бабы, мечущегося в поисках выхода. И вот я медленно, затаив дыхание, увлеченно продолжал раскопки студня и смаковал каждый миг предвкушения. Признаться, вкус студня меня почти не интересовал; и хотя мне больше нравилось есть его со сливками, я часто обходился без них, потому что они затуманивали прозрачные разломы.

Даже в играх этот дух властвует над правильно мыслящими детьми. Именно поэтому прятки обладают таким неоспоримым превосходством – это источник романтики, а действия и волнения, которые порождает эта игра, годятся почти для любого сюжета. И потому же крикет, будучи лишь делом сноровки, часто не способен удовлетворить детскую жажду: он откровенно лишен смысла и цели. Это игра, если хотите, но не игра воображения. Невозможно сочинить историю о крикете, а действия, которые он предлагает, не оправдать никакой разумной теорией.

Даже футбол, несмотря на то что он великолепно передает напряжение, взлеты и падения борьбы, создает трудности для юных приверженцев правдоподобия. Я знал одного мальчугана, которого крайне смущало присутствие мяча, и ему приходилось всякий раз, вступая в игру, воодушевлять себя замысловатой историей о волшебстве, представляя мяч как некий талисман, за который соперничают две арабские страны.

Размышляя о таком мироощущении, невольно начинаешь тревожиться за воспитание детей. Несомненно, они живут в эпоху легенд; они не современники своих родителей. Что они могут думать о взрослых? Как воспринимают этих бородатых или облаченных в юбки великанов и великанш, взирающих свысока на их забавы? Эти существа с заоблачного Олимпа следуют непостижимым замыслам, далеким от разумных удовольствий. Они клянутся в бесконечной нежности к чадам, но время от времени нисходят со своих высот, чтобы грозно утвердить привилегии, дарованные им возрастом. И вот дитя убегает прочь, телесно страдая, но душевно бунтуя. Были ли когда-нибудь божества столь же непостижимые, как родители? Я бы многое отдал, чтобы узнать, что в девяти случаях из десяти действительно чувствует ребенок. Полагаю, это смесь воспоминаний о прошлых уговорах и посулах, чувства личной приязни, и без того едва теплящегося, – а главное, думается мне, страха перед остальным неведомым человечеством. Неудивительно, что бедное маленькое сердечко, обнаружив перед собой такой бурлящий мир, трепещет, и ребенок цепляется за знакомую руку! Мы склонны забывать, каким ужасающе иррациональным предстает все это детскому взгляду. Помню, как страстно я недоумевал: «Ах, ну почему мы все не можем быть счастливы и посвятить себя игре?» И когда дети пускаются в философию, думаю, обычно это происходит в том же ключе.

Одно по крайней мере со всей очевидностью следует из этих размышлений: чего бы мы ни ожидали от детей, не стоит рассчитывать на педантичную точность в отношении фактов. Их мир – царство иллюзий, они живут среди туманов и радуг. Страстно увлеченные мечтами, они равнодушны к реальности. Речь для