Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

расположение к любой непопулярной личности, пусть и к тому же лорду Браксфилду, чем упиваться праведным негодованием по поводу его отвлеченных пороков. Браксфилд был последним судьей на шотландской скамье, говорившим на чистом шотландском наречии. Его суждения, изложенные на этом простонародном языке и облеченные в живую, грубоватую, разговорную форму, отличались остроумием и убедительностью. Вне стен суда этот человек слыл весельчаком, любителем вина и, как говорили, был особенно хорош на трактирных сборищах. Однако он оставил по себе небывалую славу своими резкими жестокими речами, и по сей день его имя навевает мысли о виселице.

Именно Браксфилд председательствовал на процессах над Мюром и Скирвингом в 1793 и 1794 годах[67], и его поведение в этих случаях едва ли соответствовало современным представлениям. Он начал свою заключительную речь на суде над Мюром так (читатель должен сам добавить в воображении «рокочущий, как у кузнеца, голос» и густой шотландский выговор): «Итак, вот что нам надобно рассудить – виновен ли подсудимый в подстрекательстве к мятежу или нет? Но прежде, чем ответить на этот вопрос, необходимо учесть две вещи, которые доказательств не требуют: во-первых, британская конституция есть наилучшая из всех от сотворения мира и улучшить ее никак невозможно». Неплохое начало для политического процесса, не так ли? Чуть позже, упоминая об отношениях Мюра с «этими негодяями», французами, его светлость заявил: «Я никогда не жаловал французов, а теперь и вовсе их ненавижу». И еще немного спустя: «Правительство в любой стране должно быть подобно корпорации; в нашей стране оно состоит из землевладельцев, которым единственно и надлежит быть представленными. Что до сброда, у которого нет ничего, кроме личного имущества, – какая от него польза нации? Может увязать свой скарб в котомку и сгинуть из страны в мгновение ока». После столь циничных антинародных высказываний на судебных заседаниях, которые обычно затягивались до полуночи, Браксфилд отправлялся пешком домой на Джордж-сквер, не имея иной защиты, кроме спокойной совести.

Мне кажется, я вижу, как он накидывает на плечи плащ и шествует по улицам в непроглядной январской тьме – должно быть, с фонарем в руке. Быть может, в тот самый день Скирвинг бросил судье: «Ваша светлость совершенно напрасно угрожает мне, ибо я давно научился не бояться лица человеческого». Можно вообразить, как Браксфилд, размышляя о количестве так называемых ворчунов в Эдинбурге и о том, сколь многие из них должны питать особую злобу к такому прямолинейному и несгибаемому служителю Фемиды и могут затаиться в темном переулке с недобрыми намерениями, криво усмехается. Ведь и сам он не особенно страшился людских лиц и кулаков – и до сих пор не находил повода облечь свою отвагу в высокопарные слова. Хотя этот старый джентльмен и был бесчеловечным (а это, увы, неоспоримо), нельзя не признать, что он был и совершенно неустрашимым. Сколько ни всматривайся в своеобразное лицо на том портрете, не найдешь ни единой щелочки, ни единого закоулка, куда могла бы закрасться робость.

Этому описанию не было бы конца, вздумай я упомянуть хотя бы половину полотен, примечательных своим исполнением или интересных тем, что с ними связано. Был там портрет мистера Уордропа из Торбейн-Хилла, который можно было бы выдать неискушенному зрителю за работу Рембрандта. Рядом красовалась седая голова Джона Клерка из Элдина, того самого сельского джентльмена, который, забавляясь с пробками на собственном обеденном столе, изобрел современную морскую тактику. Был там и портрет Нила Гоу, ради которого старый скрипач ежедневно прогуливался по улицам Эдинбурга под руку с герцогом Атоллом. Был там и добряк Гарри Эрскин с его характерным профилем: острым носом, приподнятой верхней губой и ртом, готовым вот-вот извергнуть очередную остроту… Геолог Хаттон в квакерском одеянии, подтянутый и строгий, оставлял впечатление, будто окаменелости интересуют его куда больше юных дам. Пышущий здоровьем Джон Робинсон в умопомрачительном красном халате каждой своей черточкой воплощал идеал светского старца. Издатель Констебл, стоящий прямо подле стола, представлял свое сословие с коммерческим достоинством. Лорд Баннатайн внимал судебному разбирательству так, как никто не внимал с сотворения мира. Лорд Ньютон, казалось, украдкой задремал прямо на судейской скамье и только что пробудился. Лорд-адвокат Дандас был таким толстеньким, что в своем парике напоминал забавного придворного из иллюстрированной детской книжки, – и все же каждая из черт его пухлого лица дышит смыслом: полные губы изогнуты и сжаты, нос каким-то чудом сочетает величавость клюва с добродушием винной бутыли, и даже двойной подбородок исполнен ума и проницательности…

Все эти портреты настолько точны и выразительны, так одухотворенно смотрят со стен, что по сравнению с нашими современниками, встречающимися на улицах, они подобны блестящим новым соверенам, лежащим рядом с тусклыми, потертыми шестипенсовиками. Невольно закрадываются уничижительные мысли о нашем поколении – но, возможно, нам просто не хватает своих божественных мастеров кисти. Быть может, и мы, запечатленные такими художниками, как Каролюс-Дюран, предстанем перед детьми и внуками в торжественном ореоле бессмертной славы.

Молодые женщины на полотнах Ребёрна, если говорить откровенно, далеко не столь совершенны. Разумеется, никто не останется равнодушным перед очарованием мисс Джанет Сатти или миссис Кэмпбелл из Поссила. Когда взору предстает такая красота, критике лучше умолкнуть. Однако в целом можно утверждать, что мастеру превосходно удавались лишь образы дам определенного возраста. Юные особы на его картинах словно лишены плоти и крови. Их фигуры написаны не смелыми и сочными мазками, а кажутся сухими и прозрачными. И хотя юные леди на полотнах, бесспорно, достойны всяческих похвал, хочется верить, что в действительности они не такие бесплотные, какими их видит Ребёрн. В этих прелестных лицах не хватает характера, огня, той дьявольской искорки, которая ценнее любой красоты; но хуже всего то, что в них отсутствует женское естество. Его барышни и вполовину не столь женственны, как мужественны его мужчины; их женственность проявляется лишь в отсутствии мужского начала. Короче говоря, перед нами типичные молодые леди, созданные воображением романиста-мужчины.

Ребёрн, по всей видимости, либо робел перед юными и прелестными натурщицами, либо одурманил себя сентиментальностью, либо же (и это, пожалуй, ближе всего к истине) художник, как и все мы, страдал от непреодолимой слепоты в отношении прекрасного пола: после стольких веков мужчины, похоже, знают о женщинах не намного больше, чем Адам, впервые узревший Еву. Это выглядит еще более правдоподобно, поскольку в отношении пожилых дам мы куда как понятливее. В книгах, написанных мужчинами, встречаются, на мой взгляд, весьма колоритные старушки. У Ребёрна тоже есть такие – взять хотя бы миссис Колин Кэмпбелл из Парка или безымянную «Старую леди в чепце», которые написаны с той же искренностью и проницательностью, что и лучшие его мужские