Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

путь Гренвилл отверг как позорный для себя, своей страны и корабля Ее Величества. Поэтому он избрал второе и направил «Ривендж» прямо в сердце испанской армады. Нескольким кораблям он не оставил другого выбора, кроме как изменить курс и отстать, но около трех часов пополудни огромный трехпалубный корабль, ощетинившийся пушками, преградил ему путь и пошел на абордаж. С этого мгновения и до самого рассвета «Ривендж» бился с испанцами. Едва удавалось отогнать один неприятельский корабль, как его место занимал следующий. По подсчетам Рэли, «Ривендж» выдержал «восемьсот попаданий из крупных орудий, не считая бесчисленных попыток абордажа». К утру порох был израсходован, все абордажные пики сломаны, не осталось ни одной целой мачты, пострадали и паруса – «над головой уже не было ничего ни для бегства, ни для защиты». В трюме стояла вода глубиной шесть футов, почти все оставшиеся в живых были ранены, а сам Гренвилл находился при смерти. Для этого полсотне испанских парусников потребовалось пятнадцать часов, адмиральский корабль и севильский «Асеньсон» были потоплены, а еще два сильно поврежденных судна едва дотянули до берега. По словам Хоука, они «получили изрядную трепку».

Капитан и команда полагали, что сделали достаточно, но Гренвилл держался другого мнения; он приказал главному канониру, зная в нем родственную душу, затопить «Ривендж» прямо там, где он стоял. Остальные, кто, в отличие от адмирала, не были смертельно ранены, воспротивились этому со всей решительностью: заперли главного канонира в каюте, предварительно отобрав у него шпагу, так как он изъявил намерение заколоться, если ему не дадут потопить корабль, и послали к испанцам парламентеров с условиями сдачи. Их условия были приняты. На второй или третий день после этого Гренвилл умер от ран на борту испанского флагмана, успев выразить свое презрение к «предателям и псам», не пожелавшим последовать его примеру и бросить шесть истерзанных кораблей – с израненными экипажами, без припасов – против пятидесяти прекрасно оснащенных и укомплектованных судов. Что до него, заявил Гренвилл, то он хотя бы выполнил свой долг как подобает и теперь рассчитывает на вечную славу.

На днях мне сказали, что эта история может служить пагубным примером. Я не склонен полагать, что нам грозит когда-либо столкнуться с трудностями из-за избытка Гренвиллов. Да и вообще я не согласен с таким суждением. Ценность подобных поступков не измерить ни слезливыми нравоучениями, ни торопливыми приговорами здравого смысла. Тот, кто хотел сочинять баллады своей страны[59], жаждал малого по сравнению с тем, чего достиг Ричард Гренвилл. Интересно, скольких людей воспламенила эта безумная история и сколько сражений было выиграно для Англии под влиянием порожденного ею духа. Лишь при наличии изрядной толики привычного безрассудства можно рассчитывать, что обычные люди проявят храбрость там, где это действительно потребуется. Армия или флот, если ими движут не донкихотские порывы, не пройдут далеко из-за одного лишь страха перед военным трибуналом. Даже немецкая военная машина, помимо карт и телеграфа, не чурается и патриотических песен наподобие «Die Wacht am Rhein»[60].

И не только в военном деле подобные истории могут послужить человеку. В этих отчаянных и упоительных сражениях мы видим, как люди – будь то Гренвилл или Бенбоу, Хоук или Нельсон, поднимающие флаги на своих кораблях, – проходят испытание и являют то, что мы именуем героическим духом. Благоденствующие гуманисты в курительной комнате моего клуба уверяют меня, что их обуревают героические чувства и что их безделье требует куда большего благородства души, чем потребовалось бы для ведения всех войн человечества как на море, так и на суше. Быть может, оно и так, да только к делу это не относится. Ибо я жажду увидеть хотя бы малую толику этого благородства воочию, в каком-нибудь воодушевляющем деянии. Можно до самого Судного дня разглагольствовать за сигарой в курительной комнате, не прибавив ни крупицы к сокровищнице человечества, полной славных и вдохновляющих примеров.

Не за благонравными историями о священниках и светских чаепитиях люди проникаются высокими помыслами. Возможно, сердца их слишком черствы, и, чтобы по-настоящему их тронуть, нужно показать им людей, входящих в бессмертие с должной торжественностью и великолепием. Оттого-то эти истории о наших морских капитанах, высеченные, так сказать, в граните и исполненные живительной нравственной силы, ценнее для Англии, чем любые материальные блага, сулимые книгами по политической экономии. Гренвилл, грызущий бокалы за обеденным столом, являет собой зрелище малоприятное, как и тысячи творцов, когда видишь их во плоти или встречаешь в частной жизни; но его творение, его завершенная трагедия – это красноречивое достижение. И я настаиваю: оно должно не только воодушевлять воинов, идущих в бой, но и возвращать конторских служащих к их бухгалтерским книгам с большей отвагой в сердце и подъемом в душе.

С этим связан и другой вопрос, поднятый Темплом: мудро ли поступил Дуглас, решив сгореть вместе с кораблем «Ройял Оук»? И, следовательно, что подвигло адмирала на это? Многие скажут вам: жажда славы.

«Чему обязаны Цезарь и Александр бесконечным величием своей славы, как не удаче? Скольких людей придавила фортуна в самом начале их жизненного пути! Сколько было таких, о которых мы ровно ничего не знаем, хотя они проявили бы не меньшую доблесть, если бы горестный жребий не пресек их деяний, можно сказать, при их зарождении? Пройдя через столько угрожавших его жизни опасностей, Цезарь, сколько я помню из того, что прочел о нем, ни разу не был ранен, а между тем тысячи людей погибли при гораздо меньшей опасности, нежели наименьшая, которую он преодолел. Бесчисленное множество прекраснейших подвигов не оставило по себе ни малейшего следа, и только редчайшие из них удостоились признания. Не всегда оказываешься первым в проломе крепостных стен или впереди армии на глазах у своего полководца, как если б ты был на подмостках. Смерть чаще настигает воина между изгородью и рвом; приходится искушать судьбу при осаде какого-нибудь курятника: нужно выбить из сарая каких-нибудь четырех жалких солдат с аркебузами; нужно отделиться от войск и действовать самостоятельно, руководствуясь обстоятельствами и случайностями»[61].

Так пишет Монтень в своем эссе «О славе». Когда смерть неизбежна, как в случаях Дугласа и Гренвилла, для самого человека все равноценно. Тот, кто сложил голову в битве за курятник, оказывается в том же положении, что и павший при штурме первоклассной крепости. Упустил ли он титул пэра или всего лишь капральские нашивки – все едино, коль скоро он с миром покоится в могиле. Лишь по воле случая мы узнали о поступке четырех морских пехотинцев с «Вейджера». Для этих храбрецов не хватило места в шлюпке,