Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

нет никаких уз, кроме тех, что связывают его с родителями, да и ими он наверняка пренебрегает. Не думаю, что этой истинной причине юношеских страданий уделяется должное внимание; но с течением времени мы перерастаем либо эту ситуацию, либо ее восприятие. Иные из нас черствеют душой и смиряются со своей никчемностью, а иные – и их, слава Богу, большинство – вызывают интерес и любовь окружающих, столь прочно вплетаясь в ткань жизни, что им больше не нужно задаваться вопросом о своем праве на существование.

И потому в большинстве случаев человек, предчувствующий скорый конец, едва ли найдет утешение в юношеском взгляде, изложенном в этом очерке. У него, пока он жив, есть те, кому нужна помощь, кого следует любить, наставлять, а порой и наказывать. Эти обязанности ложатся не на человечество в целом, а лично на него. Именно он, а не кто-то другой приходится одной женщине сыном, другой – мужем, а третьей – отцом. Жизнь, начавшаяся столь скромно, теперь мириадами нитей вплелась в судьбы других. Пусть незаменимых нет и кто-то другой возьмет на себя оставленную им ношу, но чем благороднее человек и возвышеннее его устремления, тем большую скорбь вызовут у него мысли об угасании своих сил и стирании собственной личности. Прожить срок, отведенный целому поколению, – значит не только освоиться в этом запутанном мире, но и принять на себя бесчисленные обязательства. Преждевременная смерть для всякого, кроме самых низменных натур, несет в себе привкус предательства. Человека беспокоят не только мысли о деяниях, что могли бы ждать его в будущем, которому не суждено осуществиться; но, видя себя дезертиром, покидающим поле боя в самом начале сражения, он терзается раскаянием и об упущенных возможностях, о тех благих начинаниях, что мог бы уже совершить к этому времени. Быть столь бесплодным при жизни и потерять всякую надежду когда-либо принести пользу – вот где смерть и память наносят самый жестокий удар. И пусть даже человечество продолжит свой путь, возводя величественные города, следуя героическим добродетелям, неуклонно наращивая свою силу; пусть даже если дело жизни будет завершено, друзья утешатся, а супруга найдет более достойного спутника – разве это хоть на йоту изменит оценку собственного земного пути, бывшего его единственным предназначением в этом мире, который был пройден столь непоследовательно и теперь должен оборваться столь бесславно?

Æs triplex[49]

Перемены, которые несет смерть, столь резки и бесповоротны, а последствия их столь ужасны и горестны, что явление это стоит особняком в человеческом опыте; ему нет ничего сопоставимого в нашем мире. Оно затмевает все прочие несчастья, поскольку становится последним в их череде. Порой смерть настигает свои жертвы внезапно, подобно убийцам-головорезам; порой ведет планомерную осаду, годами подбираясь к цитадели человеческой жизни. А когда она завершает свое дело, в судьбах других людей образуется болезненная брешь – словно пропадает стержень, на котором держалось множество привязанностей. Остаются пустующие кресла, одинокие прогулки и холодные постели по ночам. Более того, забирая наших близких, смерть не уносит их полностью – словно издеваясь, она оставляет нам пустую оболочку, которая поначалу трагически напоминает об ушедшем, но вскоре становится тягостным бременем, которое приходится спешно предавать земле. Отсюда целая вереница зрелищ и обрядов, поражающих воображение, – от пирамид Египта до виселиц и «деревьев скорби» средневековой Европы. Даже последние бедняки устраивают некое подобие торжественного шествия к могиле; памятные камни воздвигаются над людьми самыми непримечательными; а чтобы сохранить видимость почтения к тому, что осталось от нашей былой любви и дружбы, мы вынуждены сопровождать это мрачно-нелепым церемониалом с наемным гробовщиком во главе похоронной процессии. Все это вкупе с другими подобными традициями, приправленное красноречием поэтов, в значительной мере ввело человечество в заблуждение; более того, во многих философских учениях эта ошибка была закреплена с учетом всех доводов логики. Впрочем, в реальной жизни суета и стремительность событий, оставляющие людям мало времени для размышлений, не позволяют им зайти слишком далеко в своих заблуждениях.

На самом деле, хотя разговоры о смерти и ведутся тревожным шепотом, в обычных обстоятельствах едва ли есть что-то, меньше влияющее на поведение людей. Все мы наслышаны о городах в Южной Америке, воздвигнутых на склонах огнедышащих гор. Однако даже в столь грозном соседстве их жители задумываются о бренности мира ничуть не более, чем те, кто возделывает сады в самых безмятежных уголках Англии. Под сенью миртовых деревьев звучат серенады, устраиваются пиршества, кипят любовные страсти. А тем временем под ногами содрогается земля, в недрах горы раздается рокот, и в любой миг раскаленная лава может взметнуться к лунному небу, обратив в прах людей вместе с их весельем. В глазах совсем юных особ, а также глупцов преклонного возраста в такой картине есть что-то невыразимо безрассудное и отчаянное. Кажется невероятным, что почтенные супружеские пары с зонтиками способны с аппетитом ужинать, находясь даже на почтительном расстоянии от огнедышащей горы. Повседневная жизнь начинает отдавать дерзким разгулом, когда протекает так близко к катастрофе; кажется, даже обычные сыр с салатом едва ли можно в таких обстоятельствах вкушать без некоего вызова Творцу. Подобное место должно бы стать пристанищем лишь для отшельников, проводящих дни в молитвах и умерщвлении плоти, или же для отъявленных грешников, топящих заботы в нескончаемом кутеже.

Однако, поразмыслив спокойно, понимаешь, что положение этих южноамериканских граждан – лишь бледное отражение ситуации, характерной для человечества в целом. Сам этот мир, несущийся вслепую среди миллионов других миров, мчащихся тоже вслепую в противоположных направлениях, вполне может получить такой удар, что взорвется подобно дешевой хлопушке. А человеческое тело со всеми органами, если взглянуть на него с медицинской точки зрения, разве не мешок, набитый петардами? Малейшая из них столь же опасна для всего организма, как пороховой погреб для судна. С каждым вдохом и каждым проглоченным куском мы рискуем взорвать одну из них. Если бы мы так отчаянно цеплялись за абстрактную идею жизни, как утверждают некоторые философы, или испытывали хотя бы половину того страха перед роковой случайностью, какой они нам приписывают, трубы могли бы звучать часами, но никто не последовал бы за ними в бой. Флаг, сигнализирующий об отплытии, мог бы развеваться на мачте, но кто рискнул бы подняться на борт корабля? Только представьте – будь эти философы правы, – с каким душевным трепетом мы должны были бы встречать ежедневную опасность обеденного стола, места более смертоносного, чем любое поле битвы в истории, где гораздо большая часть наших предков бесславно сложила свои головы! Какая женщина соблазнилась бы идеей вступить