Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

Отправленный на юг

По иронии судьбы места, куда нас отправляют для поправки здоровья, нередко бывают удивительно красивы. Часто мы посещали эти уголки в былые годы и с тех пор бережно храним память о них. Мы тешим себя мыслью, что вновь испытаем прежние яркие и радостные ощущения, что подхватим нить наслаждения там, где когда-то ее оборвали. Теперь наконец появится шанс завершить многие приятные прогулки, прерванные в прошлом, прежде чем мы успели вдоволь насладиться ими. Быть может, все эти годы мы хранили в памяти образ какой-нибудь долины, в которую лишь мельком заглянули, прежде чем она скрылась за холмами. Возможно, мы лежали без сна по ночам, приятно дразня себя мыслями о неизведанных тропинках или вершинах, которые так и не покорили. Теперь, говорим мы себе, нам наконец-то удастся довести до конца все эти незавершенные забавы и преодолеть преграды, что сковывали наши воспоминания.

Эти обещания столь заманчивы и всех нас так легко увлечь, когда надежда и память сплетаются воедино, что, осмелюсь предположить, больной не слишком огорчается, получив предписание об изгнании, и склонен считать свой недуг не самой несчастливой случайностью в жизни. Поначалу ожидания его не разочаровывают. Суета и скорость переезда, а также то беспокойство, что мешает уснуть между двумя днями, проведенными в пути, горячат кровь и пробуждают в его притупившихся нервах подобие прежней живости и чувствительности. И вот он наслаждается неярким великолепием осеннего пейзажа, наблюдая, как холмы и равнины, виноградники и леса облачаются в чудесное сияние волшебного золота, которое первые зимние ветра превратят, будто в сказке, в увядшие листья. Точно так же он упивается восхитительной лаконичностью и простотой тех мимолетных картин сельской местности и деревенского быта, что мелькают за окнами поезда. Эти зарисовки, словно увиденные пролетающей ласточкой или Иридой, спешащей с олимпийским поручением, обладают собственным неповторимым характером. Кое-где ребятишки при виде поезда радостно кричат и машут руками, но по большей части это слишком краткое и единичное событие, чтобы привлекать особое внимание. Овцы не прекращают щипать траву; девушка сидит, балансируя на выступающем румпеле баржи; это выглядит так неустойчиво, что, кажется, даже пролетевшая муха или всплеск рыбы могли бы нарушить это хрупкое равновесие. И все же сотни тонн угля, дерева и железа с грохотом проносятся чуть ли не у самого ее уха, а она даже не вздрагивает и не поворачивает головы – ничто не указывает на то, что она вообще замечает проходящий мимо поезд.

В этом, пожалуй, и кроется главное очарование железнодорожных путешествий. Скорость так захватывает, а поезд так мало тревожит пейзажи, через которые он нас проносит, что сердце наполняется безмятежностью и покоем сельской местности. И пока тело летит вперед вместе с вереницей вагонов, мысли, повинуясь прихоти настроения, задерживаются на малолюдных станциях. Они спешат по тополиной аллее в сторону города или остаются со стрелочником, который, прикрыв глаза ладонью, провожает взглядом длинный состав, исчезающий в золотистой дали.

Хворающему же еще предстоит испытать потрясение и восторг, когда он почувствует, что пересек невидимую границу между севером и югом. Этот миг непредсказуем; иногда осознание приходит рано, вызванное какой-то неуловимой ассоциацией – яркими красками, цветущими растениями, запахами; а порой лишь в то прекрасное утро, когда он проснется от южного солнца, пробивающегося сквозь жалюзи, или южного говора, доносящегося с улицы. Но, когда бы ни пришло это удовольствие, оно не ограничится предвкушением, как это бывает со многими другими подобными ощущениями. Оно обострит восприятие и придаст новый смысл всему, что путешественник увидит в последующие дни. В самом слове «юг» таится нечто воодушевляющее. Услышав его, человек обращается в слух, стремится отыскать красоты и запечатлеть в памяти неизменные черты и характер пейзажа с таким пылом, словно узнал, что все это принадлежит ему – поместье, которого он несправедливо был лишен, а теперь получает в полное и безраздельное владение. Даже те, кто никогда не бывал в этих местах, чувствуют, будто уже здесь жили; и каждый принимается сравнивать, искать знакомое и находить его с таким восторгом, будто возвращается домой после долгого отсутствия, а не уезжает с каждым часом все дальше.

И лишь окончательно обосновавшись в выбранном уголке, хворающий начинает осознавать произошедшую перемену. Все вокруг предстает таким, каким запомнилось или виделось в воображении. Перед ним расстилаются оливковые рощи, у ног плещется лазурное море. Ничто не в силах изменить извечное великолепие альпийских вершин, возвышающихся за Ментоном; даже грубые изгибы железной дороги не могут испортить плавность очертаний бухт, одна за другой тянущихся вдоль всей Ривьеры. И все это он воспринимает лишь холодным рассудком, отделенным от наслаждения. Разумом он понимает красоту окружающего мира, но душа его не откликается на эту красоту. Напрасно он пытается взбодрить свой упавший дух; напрасно выбирает живописные ракурсы, вглядываясь и ожидая возвращения былого удовольствия, подобно тому, как немощные ждали явления ангела у библейской купальни Вифезда. Он похож на восторженного проводника, ведущего за собой равнодушного туриста. Только сейчас этот невосприимчивый к красоте, неспособный проникнуться величием момента спутник – он сам. Мир утратил для него волшебство. Ему кажется, будто он прикасается к вещам онемевшими руками и видит их сквозь пелену. Жизнь превращается в бессильные попытки извлечь звуки из клавиш, которые так и остаются безмолвными. Трудно поверить, что это вялое, бесчувственное тело, в котором он теперь обитает, некогда было таким живым, чутким и отзывчивым.

Порой ему хочется винить в своем состоянии саму мягкость и благоприятность здешнего климата, и он воображает, будто суровая зима его родины способна вдохнуть жизнь в угасшие чувства. В такие моменты его охватывает тоска по ослепительной белизне и безмолвию свежевыпавшего снега. Душа жаждет бодрящей погоды – морозных узоров на оконном стекле поутру, медленно кружащихся первых снежинок, белых крыш на фоне сумрачного неба. Однако эти мечты эфемерны: стоит термометру опуститься чуть ниже обычного средиземноморского уровня или подуть ветру с заснеженных Альп, как настроение мгновенно меняется. Память начинают преследовать мрачные картины зимних улиц родного города. Безнадежно сгорбленные фигуры бродяг в подворотнях; босоногие дети, с трудом бредущие по обледенелой мостовой; тусклый блеск мокрых улиц ближе к вечеру; жалкие очертания тел бедняков под прилипшей мокрой одеждой; пронзительный свист северо-восточного ветра в дни, когда, кажется, даже дома коченеют от холода, – все это вытесняет идиллические зимние сцены, которыми он тешил себя еще недавно. Теперь же он не может нарадоваться тому, что оказался здесь. Ах, если бы и остальные могли быть тут; если бы те бродяги могли хоть немного полежать на солнышке,