Добро пожаловать в Хтонь - Виталий Штольман

что она изменит твою жизнь. Накроет волной успеха, и ты разрушишь прогнивший мир? Только тебе по силам сие? Выбрось эту поебень из башки. Измени сначала себя. Кто ты, воин? Такое же отребье, как и все. Хватит мечтать! Начни менять свою жизнь, мир подождет. Разочарование будет следовать за разочарованием, крах – за крахом. Радуга станет черной. Ты скажешь: „Ну вот и все, жизнь, ты проебана, до свидания!“ Потом смерть. Костюм без карманов. Земля и черви. Может, пламя. В любом случае тьма. Точка жизни. Возможно, многоточие… но этого уже никто не знает…»

Перечитал. Неплохо. Быть графоманом удобно, никто не будет обвинять тебя в том, что ты и так уже графоман. Ты повесишь сие клише на себя, занизив планку. Когда от тебя ничего не ждут, можешь экспериментировать как душе угодно, совершенно не беспокоясь за результат, но, когда выстрелишь, сборище задротов в лицах филологов и литературоведов, обычно ищущих подтекст в понимании того, как хуевертил в свое время творец, окрестят тебя, мой дорогой друг, андердогом, совершившим революцию в индустрии. Какой-то подтекст, да? Они найдут его там, но есть ли он? Не думаю. Такова жизнь! Таковы реалии…

Я разговариваю сам с собой. В тексте. Ну и что! Сошел с ума? Или мир? Скорее мир. Они порочны и грязны. Мой замысел же чист. Я – летописец сего времени. Какое время, такие и писцы. Унылые. Серые. Хтонь в душе. Хтонь за окном. Моросяще-мерзкий мартовский дождь, бьющий по грязи с заледеневшим снегом. Идеально. Прям по заветам дедушки Буковски. Может, с нотками Миллера или еще кого мрачного. Мелодия скрипуча. Картинка – сепия. Все для души. Тоска. Наворачивающиеся слезы. И сопли, подаренные ослабшим иммунитетом. Зачем я здесь? Почему? Какова моя миссия? Для искушенных чернотой подойдет сие письмо, для всех иных – отвратность. Они желают света и добра, но где ему взяться в этом прогнившем мире? Рождать иллюзии и верить в них? Ложь для художника – это попытка открыть правду? Ну уж не-е-е-ет! Увольте! Оставим это на завтрак латентным поэтам. Реальность в унынии. Так и запишем: «Хроники гнилых людей». Честно, грязно и со вкусом. А уж какой вкус, не нам выбирать… За окном шел моросяще-мерзкий мартовский дождь…

Жизнь в моменте

«Сон алкоголика краток и чуток», – подумал Данила, когда при выходе из подъезда увидел помятую рожу своего соседа Василия, типичного представителя маргинальной прослойки общества. Компанию ему составляли брат Игорёк и Борман, имя которого было утрачено в летах.

Семь утра. Вся троица, героически переживая страдания и душевные муки Млечного пути в образе жуткого похмелья, начала свои приключения с поиска сокровищ, чтоб вернуться в родную стихию. Стихию ярких красок и великолепия похуизма. Пираты, что уж тут сказать. Йо-хо-хо, и бутылка чего угодно, лишь бы штырило!

– Данил Алексеич, доброго утра хорошему человеку желаю! – явно с тяжестью в голосе, но с искренним посылом сообщил Васька.

– Здоров, мужики! Уже не спите? – Данила весело поприветствовал адептов Диониса.

– Мил человек, сжалься, не пожалей люду человеческому, что живет с тобой по соседству и бдит за твоим спокойствием, рублей так десять, а лучше двадцать, – подхватил Борман.

Эти вурдалаки таскали все, что плохо и неплохо лежало, а иногда и промышляли «опешиванием» машин, поэтому иногда Данила подкидывал им чеканной монеты, чтобы не обнаружить свое любимое авто на пеньках, за что был уважаем Василием и его командой. Называл он сие действо «алкорэкет».

– На, держи, семнадцать рублей есть! – оценил свою благотворительную помощь нуждающимся Данила, глядя на мелочь, добытую из недр карманов.

– Спасибо, добрый человек, – обрадовался Борман, – не то что этот важный гусь с четвертого этажа. Хрен когда чего даст. Жидяра чертов.

– А че, Сашка в долг самогон не дает?

– Не-е-е-е-е. Он еще теперь раньше восьми не продает, представляешь, Данил Алексеич? – завыл Васька. – Сука какая! Говорит: «Закон губернатором для людей писан!» И ведь в неловкое положение ставит уважаемых людей. Не люди мы, что ль? Лю-ю-ю-юди! А люди до восьми людей не тревожат. Но вмазать хочется страх как. Есть вещи сильнее воли человеческой. С какого-то момента уже нельзя вернуться. Наступает точка невозврата. Крах появляется на горизонте, а последняя надежда умирает, понимаешь, Данил Алексеич? На распутье вольный народ, на распутье! В немилость к Сашке попасть не хочется, а кирнуть вот хочется. Все-то ты понимаешь! Ты ж умный мужик.

– А чего даже по-соседски не помогает?

– Да он орет, что мы исчерпали его кредит доверия. Слова-то какие умные знает еще. Его дело – самогон варить, а не философии свои в массы двигать. С этим мы и без него разберемся. Да, пацаны?

Игорёк и Борман утвердительно закивали.

– Как это вы исчерпали кредит доверия? Не верю! – подыграл им Данила.

– Ну взял у него Игорёк пол-литра в долг. Ну к сроку не отдал. Так у него обстоятельства были, можно сказать, уважительная причина, отбывал наказание в местах не столь отдаленных… в размере пяти суток. Как отдать-то?

– Да, как отдать-то? – оживился Игорёк. – Я б с радостью. Да никак.

– А Сашка развонялся, мол, все-е-е-е, туда-сюда, самогон больше не продам, больше не ходите, – негодовал Васька. – И не давал. Неделю целую. Представляешь? С тех пор вот холод меж нами.

– Да, действительно беда! – улыбался Данила.

– Вот даже ты, Данил Алексеич, шаришь, что мы – честной народ.

– Однозначно! Ладно, мужики, пошел я. А то на работу опоздаю.

Когда он сделал буквально три шага, к нему подбежал Игорюха.

– Данил Алексеич, я провожу до машины, – заговорщически начал он, – а ты слыхал, что у буржуя нашего кто-то ночью два колеса скрутил? Так ему, собаке сутулой, и надо. Такие, как он, обладают раздутым мнением. Эго их плещет во все стороны. Они знают, что делать другим, отчего и раздают советы налево и направо. Внутри же они пусты. За высокопарными бравадами скрываются закомплексованные человечки, пытающиеся выдать себя за кого-то другого. Именно такие и становятся маньяками, насилующими и расчленяющими на кусочки женщин в лесопарковой зоне. Не убудет с него потому, два колеса туда, два колеса сюда, будет знать, как… это самое… забыл… ну ты понял, в общем.

– Серьезно? – заржал Данила. – Вы, что ль?

– Не-е-е-е, это не мы, зуб даю. Мы б все четыре сняли. – Игорюха почесал свое обрюзглое пузо. – У него. У тебя никогда… отвечаю. Ты – свой в доску. Мы тебя уважаем, как ни крути.

– Я и не сомневался.

– Мы, если что, за твоей ласточкой приглядываем. Как за своей родненькой. Во