Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

и все, с кем ему довелось сталкиваться в жизни уже политической, – это самодовольные люди одиночки. Выражаясь художественно, по Льву Пирогову, one-man show. Только они не назовут это представлением. Тем более, когда им грозит срок под пятнадцать лет… Алик Гинзбург умер в почти 66, Лимонов в почти 60 – сел. Вот это начало политбиографии!

Когда осенью прошлого года я встретилась с Лимоновым в Лефортово, его единственной просьбой была регистрация. Прописка. Может, его могли тогда освободить под подписку о невыезде, хотя, кроме адвоката, ни один человек об этом не хлопотал. И меня потрясает, что ни его издатели (делающие деньги на книгах, по которым ему и предъявят обвинения, и на книгах ещё даже не изданных, а опубликованных отрывками в «Лимонке»! Вот ещё один факт его «нехудожественности»! Непонятно только, зачем это сделали «лимоновцы»…), ни соратники не обеспечили ему хотя бы такой тыл. И он вынужден был обратиться ко мне, к «предателю» (иначе он людей не измеряет! Он мыслит исключительно в терминах войны и революции, пусть и в единственном числе. Мужского рода. То есть его, персональной). И то, что сегодня – год и три месяца с ареста – правозащитники и масс-медиа заговорили о нём и о нарушениях в отношении Э. Лимонова со стороны власти, наталкивает на мысль, что сама власть должна была сделать что-то – закон об экстремизме, иск по делу Сорокина с подачи пропрезидентской партии, суд над «протосовками» и кого ещё только не придумают, с кем «бороться»… – дабы отечественные «интелло» осознали, что вообще-то в нашей стране поговорка «от сумы и от тюрьмы не зарекайся», по всей видимости, состояние перманентное. К чему бы вы ни принадлежали – левым-правым, артистам или мегаломанам…

Июль 2002

14

Я всему вас сейчас научу!

Вот смотрите – у вас здесь яма,

Вам засыпать её чем-то надо!

А вон там у вас – много хлама…

Ну, смекаете, что делать надо?

Но дремучие люди упрямо

Не хотели внимать врачу.

Им хотелось картинок сочных,

Ярких вспышек из слов-снарядов

И рассказов о девах порочных,

Что давали любовных ядов…

И, амбарные книги листая,

Засыпали… не понимая…

Но уж если не понимать

Надо, так как если бы мать

Говорила младенцу слова,

И большая его голова

Улыбалась бы и кивала,

Узнавая её голоса…

Август 2002

От того, что ты как минимум раз сто пятьдесят повторил в романе «Укрощение тигра…», что у меня волосы цвета большевистского знамени (ещё ты постоянно говорил, что я большегрудая, обладательница большой стопы… удивительно, что, живя во Франции, пусть и средне говоря по-французски, ты даже не перенял от них правила хотя бы на одной странице не повторяться…), они вовсе не становились алей; для этого были просто нужны деньги, которые я и зарабатывала в «Chez Raspoutine» и тратила в парикмахерской по сто баксов за такое удовольствие. Устраивая там просто фееричные представления! Которых ты (con!) даже никогда не видел и на реальной сцене!

А от твоих повторов о «крошечной» Насте – она становится действительно крошечной какой-то хрюшкой для этажерки. А ты всё-таки хотел всегда – ещё даже с Салтовки мечтал! – принцессу! Красавицу! Необычную… Но ведь им надо «служить»! Поклоняться! Какой сумбур получается-то! Тебе надо, чтобы дома сидела да борщ варила со шкварками сейчас! А, ну да – на партработе ведь ждут десятки готовых отдать своё тело юных несмышлёных воробышков.

И вот – уже одно это название характеризует твои взаимоотношения с женщинами: УКРОЩАТЬ, УЧИТЬ, ВОСПИТЫВАТЬ, ВОЗИТЬСЯ, ЛЕЧИТЬ И, КОНЕЧНО ЖЕ, – НАСИЛОВАТЬ, КАК ЛЕГИОНЕР, КОТОРЫМ ТЫ – НАЦГЕРОЙ (КАКОЙ ТЕПЕРЬ НАЦИИ?) ТАК НИКОГДА И НЕ СТАЛ.

Хемингуэй считал, что достаточно провести три дня в окопе, чтобы писать роман о войне. Ж. Кокто – и того меньше. Высоцкий тоже не воевал, а признаётся фронтовиками. Твои же войны немножко как бы droll de guerre[192], странные. Ведь в действительности ты не ездил воевать. И югославы, тебя пригласившие (хорошее сочетание – пригласили на войну), вовсе не хотели, чтобы ты там воевал, ещё чего доброго, погиб! Им нужен был проводник к западному читателю, но с их стороны. Их человек, признанный на Западе. Они, конечно, просчитались. Потому что твоя репутация (то ты педераст, то ты коммунист, то ты просто блядун, то ты просоветский, когда СССР уже нет!) не могла тебе предоставить место на первых полосах… «Фигаро», скажем. Не давали тебе «передовиц»! Тебе давали только «Идиот» и я! И возмущаясь тем, что я написала песни о твоей войне, ты их просто не слышал, что ли, либо ты вообще не можешь воспринимать уже ничего. Особенно, что исходит от меня. Но я думала, когда писала их, воображая себя некой Валькирией над полем брани, славянской Плакальщицей, о людях уже вернувшихся с войны и что же им делать, ведь не все туда едут по своей воле или чтобы написать что-то, да ещё гонорар получить… И ещё – об Олеге Ермакове[193], афганце, написавшем рассказы о войне и о Жёлтой Горе… где он воевал как солдат, а не журналист.

Возьми меня… возьми,

Как в соцреалистических романах,

Где вместо похотливой тьмы —

Пробел… или три маленьких звезды…

Меня ты ими пригвозди,

Не думай о возможных ранах —

Через тебя, через тебя пускай узнает тело,

Как солнца меч блестит слепяще-бело!

Над русским позабытым капитаном

В Абхазии, в Чечне, в горах Афганистана…

Вам никто не сказал: «Солдаты!

                          Вам светит солнце Аустерлица!»

Возьми меня как награду за всё —

                                 приблизим друг к другу лица,

Чтоб видеть, как трепещет висок,

                                    а зрачок как чёрная птица…

Возьми меня как награду за всё…

Возьми меня, возьми,

Как мост, как узкий переход чрез Днестр,

На нём одно не заминировано место

Всредине… И нет пути назад,

Как никогда нет у солдат.

И у распиленного подполковника Костенко

Из окружения был выход – стенка!

А журналистка-сука всё сплела не в лад…

Я сохраню, я сохраню всё тайное —

Меня своей посмертно сделай Танею…