Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования - Александр Давидович Бренер

Необходимо расколбасить всю современную экономику, чтоб на её место пришло даровое хозяйствование.

Ну.

Раз.

Два.

Три.

Свой фантазм — подари!

Но увы.

Пока что нации не готовы раздарить себя и перестать быть нациями.

Американцы, съезжавшиеся в Америку со всех концов земли — из Ирландии, Германии, Польши или Японии — хотели стать американцами с польскими или японскими корнями, а не просто кузнечиками или бабочками.

Евреи хотят быть евреями, а не араукариями.

Русские хотят быть русскими, а не либидинальными импульсами.

Немцы остаются немцами, а не фантазиями Эрнста Теодора Амадея Гофмана.

А ведь Арто в какой-то момент понял, что он Иисус, а вовсе не Арто.

И Гоголь сообразил, что он не писатель, а мученик.

А Ницше вообще осознал, что он всё и вся.

Но Сталин и Гитлер победили Бретона и компанию.

Однако почему, почему?

Потому что всех первертов прикончили в ГУЛАГе и Освенциме?

Остался только я — идиотина.

И князь Мышкин ещё.

В конце-то концов: для чего существует литература, чёрт возьми?

Почему люди накручивают свои мозги на напильник, сочиняя беспочвенные истории?

Неужели только чтобы заработать бабла, боже упаси?

Или чтоб оказаться на телевидении, как Эдичка?

Нет.

Нет.

И нет.

Клоссовски говорит: следуй закону гостеприимства и спрыгни с Эмпайр-стейт-билдинг в Индийский океан, малец.

Но я сейчас в Цюрихе, а не в Нью-Йорке, мой дорогой.

Придётся напрячь головёшку и найти выход, кретин.

Спасибо за совет, ненаглядный Пьер.

Мой возлюбленный мэтр, мой творец и мой сутенёр.

Восемнадцатое. Рисунки, наконец

Не помню, в каком году, но мы снова очутились в Париже — тесном, как мебельный магазин.

Тоска.

Сплин.

Рассказывают, что в свои молодые годы Арто, сидя в кафе «Купель», ударом трости смахивал со стола посуду, чтобы возникла tabula rasa:

— Шррррах!

Мне тоже необходим простор.

Ан нет его.

Мир закрылся, мать твою.

Даже в Россиюшке, даром что велика.

Мир закрылся, как самоубитый яванский бог в гараже папаши Убю, клянусь тростью Арто.

Беда.

Непокой.

И вот иду я по кургузому кварталу Марэ и вдруг... что?

Витрина какой-то вздорной галерейки, атам, на ближайшей стене, — рисунок Пьера Клоссовски: Роберта в неглиже, и её держит за запястья жестоковыйный мальчуган.

Я обомлел — и смотрел, смотрел.

А потом — шмыг внутрь.

Мир открылся опять — потусторонний теперь.

Там было всего рисунков семь, но все сногсшибательные.

У них был свой запах — у этих листов, у этих сцен, у этих фигур: они пахли сырыми монастырскими стенами и альковным бельём, пропитанным духами и любовной пахотой, а ещё чумой, хозяйничающей за замковыми стенами.

Они отбрасывали свет на какой-то гальванический, воспалённый, лихорадочный период человеческой истории, когда кинжал означал не смерть, а страсть, а рука была подобна коршуну, и над всеми головами светились нимбы, а за плечами сверкали молнии.

Эти рисунки безмолвствовали, фигуры на них напоминали блудливые статуи, и в их статуарности сквозили смятение, восторг и трагедия, хотя всё это было анекдотично, как золочёный сортир для коней.

Вот так так.

На самом деле я оказался лицом к лицу не с рисунками, а с графическими заклинаниями — пародийно разыгранными.

Ну и ну.

Было бы святой наивностью полагать, что Клоссовски рисует что-то сокрытое, подспудное, затаённое, какие-то тайны женской сексуальности, какие-то либидинальные судороги — или что он, не дай бог, делает иллюстрации к своим словесным творениям.

Нет, эти рисованные пантомимы намекали на что-то иное: на какие-то другие сцены и образы, коим надлежало проявляться, маячить и мерещиться не тут, в галерейной безнадёжности, а за сомкнутыми веками зрителя, то есть внутри меня, недотыкомки.

НАСТОЯЩЕЕ ВИДЕНИЕ НЕ ИМЕЕТ СВИДЕТЕЛЕЙ И НЕ ПОДДАЁТСЯ ВОСПРОИЗВЕДЕНИЮ.

Клоссовски, как никто, это понимал.

Поэтому он продуцировал не репрезентации своих грёз, а их симулякры, то есть болванки, идолища, мумии, образины, обличья.

Ё-моё!

Ну а зритель оказывался в положении ожидающего и чающего: то, что должно быть увидено, ещё не здесь, не увидено, но может возникнуть и открыться зрению, если повезёт: либо прямо сейчас, либо, может, в грядущей ночи, во сне, в бреду, в любовном акте, в озарении...

Вот те на!

Я вышел из галерейки на улицу, где сновали ряженые хмыри и камелии — перепроданные живые монетки, твою мать.

И стояли дома — тоже запроданные, порушенные, превращённые в собственность, в скарб, в капитал, в параферналию.

И меня вдруг проняло: всё это нуждается в немедленном сдвиге, сносе, вывихе, выверте, искажении, аномалии, перверсии, содомии, божественном насилии, флагелляции, копрофагии, нимфомании.

И я, и я.

Арто однажды выскочил на улицу и узрел: всё не так.

Абсолютно всё.

Тогда он подошёл к прохожему и говорит:

— Вы что, не видите, что ваша жена совершенно зелёная?

Был небольшой скандал.

Но да: они все тут зелёные.

И не в том смысле, что юные, нет.

Они зелёнкой измазаны — как после ранения, как в госпитале.

Они изувечены.

И я, и я.

С меня ручьями течёт пот — даже под душем: всегда.

А Арто, когда его пригласил на обед доктор Фердьер, ел руками и пукал, рыгал, плевался на стол.

Он и на женщин, бывало, плевал, думая, что они хотят высосать из него его дух.

Они в конце концов и высосали.

Хотя опиум какое-то время помогал.

Ать-два, ать-два — отлетела голова!

Но сперва Арто лишился зубов. Ацефал.

Циклоп. Гелиогабал. Бафомет. Гулливер. Ур-ра!

Девять. Восемь. Семь. Шесть. Пять.

Четыре. Три. Два. Один. Пуск! Как же ты умудрился дожить почти до ста лет, Пьер Клоссовски, мой сутенёр?

1977

Девятнадцатое. Гулливерова оптика: мономаньяк

Клоссовски говорит: «С младых ногтей меня привлекали умственные и художественные конструкции, подпадающие под категорию патологии; при этом мой интерес ни в коей мере не был «беспристрастным», то есть ведущим к медицинским штудиям. Я слишком ощущал свою принадлежность другой стороне (со средневековым видением, проистекавшим из моей католической предыстории и заставлявшим меня восхищаться эффектными плодами религиозного безумия). Я себя спрашивал: каким образом эти конструкции побеждают тиранию здравомыслия? Именно так, задолго до моей дружбы с психиатрами и психоаналитиками, в подростковом возрасте я предпочёл авторов, чьи биографии содержали некие отклонения: патологии представлялись мне вымыслом самих авторов, чтобы атаковать враждебную атмосферу благоразумия».

В тот период подросток Клоссовски читал Бодлера и По.

Чуть позже ему открылся Свифт с его великанско-лилипутской оптикой.

Это было потрясение.

И кайф.

Гулливерова оптика основана на созерцании и духовном