Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования - Александр Давидович Бренер

о которой говорит Ницше, не имеет ничего общего с целесообразным и деловитым атеизмом чекистов и маклеров, а утверждает нечто совершенно иное и поистине скандальное: ПРИХОД АНТИХРИСТА.

Ахтунг!

Полундра!

Восторг!

Антихрист возвещает истинную смерть Бога-единоличника, упразднение мира менеджеров, поругание авторитетов и их прислужников, разложение персоны-личности-индивидуума, развеществление медицинской телесности и полную метаморфозу языка, который с этого момента выражает только интенсивности, только кипучести, только напряжения.

Вот так.

Дионис!

Бромий!

Вакхий!

Дендрит!

Дигон!

Диметор!

Дифирамб!

Ией!

Эван!

Иакх!

Мир Антихриста космичен и безличен, комичен и сверх-личен, в нём нет деления на животное и человеческое, в нём действуют не индивиды, а сингулярности — динамичные и скользящие, плясовые и замирающие, пронизывающие друг друга и исчезающие, прорастающие и пенетрирующие, многократно рождаемые и многажды погибающие.

Это не социум веб-стадного и технотабунного человечества, а стихия праварваров, сверхмоллюсков и недонебожителей, ангело-демонов, способных на порождение новых богов и на сатанинский смех, изничтожающий каждого, кто посмел претендовать на уникальность и единственность.

Таково видение антихристианской дионисийской теологии, обнаруженной Пьером Клоссовски у Ницше и у де Сада, а также у Гермеса Трисмегиста и в древней демонологии, а заодно и в театральной мистерии.

Ну а я-то тут при чём?

Хо-ха-ху!

Неужели я предаюсь подростковому интеллектуализму — и всё?

Это ведь мой жанр, а?

И для чего это?

Чтобы хоть одним пальцем левой ноги (или кончиком хуйка) погрузиться в мир имманентных импульсов, соприродных человечьей душе и божественному космосу?

Нет, этого маловато для меня.

На самом деле я хочу стать телом-без-органов.

Антихрист, помоги!

Ещё раз стать телом-без-органов.

Помоги, помоги!

Хотя бы под самый конец.

Хотя бы на крыше того фашизоидного здания (цивилизации), с которого я сигану в Мировой океан, чтобы воссоединиться с бесконечными Афродитами.

Ведь именно об этом говорит Пьер.

И за это виден`ие и в`идение, за это озарение и постижение, за это толкование и вразумление я бью челом перед тобой, мой сутенёр!

Четырнадцатое. Содомия и язык

В эссе «Живой монетой» Клоссовски говорит: «Нет никакой разницы между фабрикацией полезного объекта вроде баллистической ракеты и созданием такого симулякра, как Венера Каллипига (Дивнозадая), — за исключением того, что резоны двух этих неэкономных экспериментов противоположны друг другу. Единственная польза от баллистической ракеты — посеять панику в мире чистых расчётов, тогда как Чудножопая Венера есть смеющаяся физиономия бомбы, превращающая её полезность в издёвку».

Классно сказано, индейский Бог!

Клоссовски — гений, умудрившийся не просто уйти из литературы в театр (вариант: кино) или из театра в литературу, ища новые литературные или режиссёрские стратегии, как многие в XX столетии, но кто равно удалился и от того и от другого, чтоб приблизиться к небывалому: фантазматическо-му анахронизму, бля.

В последние тридцать лет своей жизни он погрузился в «немо-тизм» и творил атавистические рисунки-симулякры, овеществляя свой главный фантазм — божественную Роберту-Дениз.

Великолепный Артюр Рембо тоже удалился от прозы и поэзии, но не нашёл опоры в своём «сезоне в аду» и оказался в лимбе без нимба и нимфы, так что утонул в собственной лимфе.

Клоссовски же со своим демоном (Бафометом) выяснил все отношения — и рисовал, словно затаившийся глухонемой.

Уйдя от поганого человечества.

Как это здорово!

И что ему помогло?

То, чего не чуждался и Рембо: содомия, сестра моя жизнь.

В книге «Сад, ближний мой» Клоссовски говорит: «Нормативность рода человеческого физиологически выражается в подчинённости всех жизненных функций закону самосохранения и размножения, что напрямую связано с необходимостью выражения и продолжения себя в языке».

Этот удел скучен и отвратителен — он служит интересам государственной власти и капиталистического накопления.

Из этого логически следует, что содомия, ставшая одной из важнейших перверсий де Сада и всего его универсума, является противоядием против всемирной отравы канонизированного воспроизводства индивидуумов.

Иными словами, ебля в очко есть химера демонической духовности, вызволяющая живую тварь из тенет полицейской, медицинской и какой угодно нормальности.

Эврика!

Содомия — жест, направленный против закона продолжения рода и заодно против неумолимости языковой каторги.

Тут я должен рассказать кое-что о себе.

Уже года три, как мы с Барбарой входим и выходим только в заднюю дверь.

Ну и в рот.

Это похоже на революционного крота, роющего подземные ходы — прочь из Истории.

Или на форель, разбивающую лёд.

Что-то подобное, наверное, испытывают хамасовцы, копая тоннели под Святой землёй.

Подземелья Ватикана, твою мать.

Барбара использует чернокожий каучуковый дилдо, проникая в мой задний проход.

А ведь у меня геморрой.

Но это лишь разжигает наслаждение, ха-ха-ха!

Ох.

Помоги нам, боже Эрот, помоги нам, Приап, помоги, Гермес и сын его — Гермафродит!

Помоги нам, любовник Гермафродита бог Дионис!

Помоги нам и ты, Салмакида, — нимфа с глубоким пупком.

Анальная страсть — райская сласть.

Как фиги, как винная ягода инжир.

Когда я ебу Барбару в жопу, то шепчу в забытьи слова, обращённые то ли к моей возлюбленной, то ли к Клоссовски, то ли к Мелвиллу, то ли к Бафомету, то ли к Рембо, то ли к Ло-треамону, то ли к Дениз, то ли к Роберте, то ли к Мандельштаму, то ли к Хлебникову, то ли к Заратустре, то ли к Иеремии, то ли к де Саду, то ли к Марине Цветаевой, то ли к Александру Введенскому, то ли к кому-то совсем неизвестному, то ли к ангелу, то ли к демону, то ли к Гермесу Трисмегисту, то ли к Персефоне, то ли к Этне, то ли к Везувию, то ли ко всем богам и богиням одновременно:

— Афродита Каллипига, Венера моя Дивножопая, шхера моя шахерезадова, срандель моя сладострастная, дыра моя медвяная, станок мой янтарный, шумовка моя шамаханская, глубинка моя голубиная, топка моя томлёная, мягкое место моё сладосраное, задница моя заиндевелая, пятая точка конечная, дупло моё доподлинное, сопло соплеменное, гузно моё баргузинное, карачун мой карамазовский, попца моя поцелуйная, шоколадница моя шершавая, усест мой сестринский, провинция моя провиденциальная, экватор мой оракульский, бздея моя безвозмездная, сиделка моя непоседливая... ну и так далее и тому подобное.

Таким образом я выхожу из концентрационного лагеря человеческого речения, из подлой языковой фабрики, из вербальной зоны сектора Газа или Калифорнии, из московского словесного терзания, из всей этой коммуникативной исправительно-трудовой колонии, из информационного пенитенциария, из лингвокультурного заключения, из литературного узилища, из дискурсивной бастилии, из понятийного политизолятора...

1976

Вот так-то, Пеппи Длинный Чулок.

Вот так-то, питон Каа.

Вот так-то, дикая семейка Торнберри.

И за это я обнимаю тебя и припадаю к