Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования - Александр Давидович Бренер

Я по себе знаю: подавление моих заветных импульсов в полицейском социуме — ежедневная операция.

И я сам в этом бесчестии участвую.

Я хочу подарить себя богам, а вместо этого должен продавать свои лубки дуракам.

Чтоб купить бутерброд.

И Антонен Арто это понимал, но так и не научился себя продавать.

И Жерар де Нерваль, и Катулл...

И я.

Подавление живых импульсов происходит не только в диктаторских или тоталитарных обществах, но в любой ёбаной демократии, в любой уссанной Швейцарии!

Так что не надо зря галдеть, Влад. Сорокин, Мих. Шишкин, Мар. Гельман, Эмм. Макрон и сотоварищи.

Лучше почитайте Клоссовски, друзья.

На вопрос Делёза и Гваттари в «Анти-Эдипе»: «Почему люди борются за своё порабощение так упрямо, как если бы они боролись за своё освобождение?» — Клоссовски отвечает: «Потому что импульсы сами творят инфраструктуру социума с его тюрьмами, психушками, школами, казармами, асфальтовыми дорогами, церквами и биржами».

В мельтешении импульсов зачастую нет никакой свободы, вашу мать.

Импульсы — пособники правительства.

Они нацелены на выживание-с.

Но!

Есть одналазеечка-с.

Аименно-с.

Можно ведь и не превращать себя в законченного индивидуума, как почти все вокруг-с.

Арто, например, не превратил себя в индивидуума.

И его друг Превель.

Они знали: законченный индивидуум — это психиатр Жак или полковник Краг, мясник Шмак или писатель Хряк.

А они, Арто и Превель, не индивидуумы, ибо подвергли себя диссоциации и деформации, расщеплению и разветвлению, разборке и распорке, рассортировке и распаковке, истлеванию и выжиганию, сокрушению и повреждению, расторжению и умножению, дезорганизации и ликвидации: они себя торпедировали и декомпозировали.

Вот так-то вот-с.

«Взять свою декомпозицию в собственные руки» — именно эту возможность и предлагает охальник Пьер: не как крушение или спасение, а как демоническую увёртку, божественный хохот, артистический ход-исход.

Иными словами: отказаться от всякой идентичности.

Да-с.

Вот за это я тебя и целую во все места, мой дорогой сутенёр!

Одиннадцатое. Перверт

Лет в пятнадцать я попробовал отсосать у самого себя.

Была не была!

У меня получилось — не с первого раза, но получил ось-таки. Помню вкус той малафьи: сладкий с солёным вперебой. Ещё я тёрся о своего друга Лёку Роденко — а он об меня.

И мы оба сливали эякулят.

Когда я начал трахаться, то почти не кончал в пизду.

Мои девушки — у меня их было немного, но все в масть, — предпочитали, чтобы я изливался на их живот или лик.

Ну и в рот.

Я тоже ставил это выше пизды.

У меня весьма рано оформилась фиксация на сладострастный аффект.

А репродуктивную функцию я презирал.

Как писал де Сад: «Красивой девушке надлежит всё время совокупляться, но ни в коем случае не рожать».

Я своего сына зачал от скуки и тихого отчаяния.

Мне тогда показалось, что я ни на что не способен, кроме как на производство такого же бздуна.

А когда сын появился на свет, я потерял к нему всякий интерес.

Вот так: с младых ногтей перверт.

Согласно Пьеру, учителю моему, перверсия — любая активность, приостанавливающая репродуктивную цель.

Деторождение воспроизводит государственную и националистическую идеологию, мать её.

Все мы видим результаты человеческой прокреации: вавилон тления, Греция недоразумения, рим грабительского высокомерия, русь мёртвых душ, самодурства и духовного отупения, азия увёртливого самовластия, европа подчинения небесных святынь державству мира сего, африканское кровопускательство, американское самоуправство и насильничество, еврейское начётничество и накопительство, китайское законничество и безропотное повиновение, индийское задымление, и вообще всё это мировое владычество нагайки и виселицы, электрического стула и компьютера, палачества и предательства, пассивного нигилизма и безмозглого неистовства — всесветное слепое разрушительство и властолюбие, скорое на месть и разъярение, исступлённо растаптывающее всё весёлое и самобытное, странное и детское, девственное и необузданное.

Вот так-то вот.

Клоссовски противопоставляет этой мерзопакости перверсию: фиксацию на сладострастной эмоции в ущерб прокреации.

Сладострастная эмоция инвестирует свою энергию не в будущих полицаев, стерв и мучениц, а в блажное привидение, в заветный образ, в сокровенное шоу за сомкнутыми ресницами — в фантазм.

Но на этом дело не кончается.

Фантазм требует некой реализации — своего внешнего проявления, пришествия, манифестации.

Это пришествие и есть симулякр — идол, истукан, произведение искусства, кумир, кукла, божок.

Симулякр, по мысли Клоссовски, это продукт извращённого, девиационного, перверсивного фантазма, ети его.

Но не стоит обольщаться: власть, капитал и общество неустанно пытаются поставить фантазм на службу себе.

Вся промышленная продукция — автомобили, самолёты, холодильники, ботинки, трусы, баллистические ракеты, пулемёты, домашняя утварь, небоскрёбы и так далее — есть не что иное, как адаптированные и переорганизованные капиталом фантазмы, хе-хе-хе.

И нынешние произведения искусства тоже, мать их.

Усилиями власти (государственной, корпоративной, культурной, информационной, военной и финансовой) на месте одиноких фантазмов возникают так называемые «нужды индивидов» — товары, социоэкономические изделия.

Промышленность манипулирует человеческими страстишками, переводя оглашенный фантазм в желание производить и потреблять, коммерциализируя последние необузданные фантазии и делая их прибыльными для социума.

Если в прошлые времена на «дикие» фантазмы налагался запрет, то ныне капитал избегает цензуры, а наоборот — настаивает на накоплении, избытке и перегрузке как материальных товаров, так и информации и культурной продукции.

Эта буржуазно-либеральная форма контроля и ампутации фантазматических аффектов работает наравне с авторитарными способами цензурирования и надзора.

И что же остаётся, чёрт побери?

Клоссовски говорит: остаётся только монстр.

Да, МОНСТР.

Монстр — тот, кто отказывается от единства своего сознания и своей чувственности, отрекается от связной индивидуальности во имя сладострастных фантазмов, играющих с ним и в нём.

Ух!

Монстр не желает ни производить, ни потреблять прирученные фантазмы толп, но настаивает на своих неподконтрольных и неукротимых обсессиях — как Арто, Ницше или де Сад.

Ах!

Индивид становится монструозным тогда, когда согласие составляющих его элементов распадается в пользу обуревающих его призраков — фантазматических импульсов.

Симулякр — будь то произведение искусства или странный, несуразный и никому не нужный амулет, фетиш, оберег, штуковина — это не товар, формирующий экономических индивидов в обществе, а реализованный фантазм, разрушающий индивида и превращающий его в анахронистическое чудовище.

Ой!

А вы, современные писатели и художники, не монстры и не диковины, а уёбища социокультурного муравейника, плодящего войны и перенаселение.

Вы — торгаши.

В жопу вставьте свои карандаши.

Мне не нужны ваши фетиши.

Ферштейн зи?

Я не с вами, а с моим дорогим сутенёром Пьером Клоссовски, ебать вас в ноздрю.

Поэтому я монстр.

Двенадцатое. Да, монстр

Вспоминая всё сотворённое мной