Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования - Александр Давидович Бренер

А ещё он однажды угрожал Превелю ножом, требуя, чтобы тот немедленно ответил на вопрос: «В каком сейфе прячется Бог?»

Но больше всего Арто был озабочен опиумом и требовал, клянчил, заклинал принести ему лауданум, который, по его словам, даровал ему бессмертие.

Арто затмил Превеля при жизни и стёр память о нём в гробу, хотя Превель и сам был гениальный поэт.

Он оставил три скупых стихотворных сборника, изданных им за свой счёт (усритесь, издатели!).

Творчество Превеля — не поэзия, а анти-поэзия, сверхпоэзия, недо-поэзия, после-поэзия.

Превель писал стихи так, как если бы они никогда не писались до него.

Его поэзия не подчиняется никаким правилам, ни к чему не относится, не знает ни рифмы, ни образности, ей чужды синтаксические нормы и инновации, она игнорит мелодику.

Эти стихи отрицают тысячелетний имперский канон мировой поэзии.

Вот пример:

Что я могу сказать

Так это то что я жил без понимания чего-либо

И что я жил без искания чего-либо

И что это вытолкнуло меня на самый край

До предельной раздетости

В этом «программном» стихотворении — отчаянная готовность выйти из мира знания, умения и рассуждения, удалиться на самую дальнюю оконечность языка и пребывать там, не ожидая спасения.

У?

Превель ждёт от своего читателя, чтобы в нём проснулся атавизм инфузории-туфельки, и требует от читательницы сорвать с себя все гнилые покровы нажитой культуры и мышления.

А!

Читать Превеля означает читать его протухшие потроха, кровь и сукровицу, вяленое мясо, содранное с костей и шмякнутое на страницу вместо стихотворных строк.

Как в случае с пророком Иезекиилем, от нас требуется не читать, а поедать свиток и ужасаться его горечи во рту.

И никакой тебе, бля, пользы, никакого блага, никакого навара, никакой осанны, никаких любезностей.

Этот трансцендентальный нигилизм — обнажение без соблазнения — вызван тёмной необходимостью неуклонного разрушения себя: раз и навсегда.

Ребёнком я был удивлён

Обнаружив себя в себе

Быть кем-то среди других

И всё же быть лишь собой

Позднее я встретил себя

Как кого-то давно умершего

Кто возвращается чтоб рассказать свою историю

Этот труп во мне завещал мне своё прошлое

И я стал чужим и себе

И всем

Живя через него

Отвечая за его чуждую тяжкую весть

И Страх пришёл

Из моего изгнания и пустоты вокруг

Из звука моих слов не достигающих никого

Из моей дружбы непонятой и брошенной

Я считал тех кто пришёл

Я считал тех кто ушёл

А кто остался уйдут

Превель умер от туберкулёза в возрасте тридцати пяти лет.

И вот что я хочу сказать: у него вроде бы уже нет нужды ни в фантазме, ни в фабрикации симулякров — он разделся догола, снял последнее исподнее.

И что тогда?

Да вообще ничего.

В ходе этого безмолвного, немузыкального, одинокого, антиэротического стриптиза поэт усаживается на самый маленький стульчик в самом тёмном углу Ада и всматривается во мглу.

И вот что он шепчет мне:

Я устал от этого увядающего тумана

Я устал от этого мучения

Я воображаю любовь в которой я мог бы жить без воя

Я воображаю страну где могу умереть без прискорбия

А ещё он сказал: «Нужно работать до конца времён. Нужно переоткрыть Слово и Жест».

И: «Я с вами в земле мертвецов».

Амок!

Я тоже там, Превель!

Мой мёртвый бог.

Но он хочет родиться заново!

Ха!

Превель обожал Арто.

А Арто сказал, что любит Превеля как своё мертворождённое дитя.

Да.

И я люблю тебя, Жак Превель, мой брат по мертворождению и падению в сортир публичного дома-ада, где Пьер Клоссовски — наш спаситель, наш вызволитель, наш мессия, наш сутенёр.

Девятое. Как Барбара ебала Евгения

Я думаю, не нужно доказывать, что Клоссовски был существом, обуреваемым видениями.

То бишь визионер.

Ну и мыслитель.

И переводчик.

И рисовальщик.

И гистрион.

И кто-то ещё.

Но главное: визионер.

А ключевым его видением была его жена Дениз — в объятиях, в обхватах, в сексуальных актах, в соитиях, в клещах, в лапах, в щупальцах, в хваталках чужаков.

Трилогия «Законы гостеприимства» вся строится на одном сверхчеловеческом жесте протагониста Октава — стареющего теолога и коллекционера эротических картин: вручении, передаче, пересылке своей жены Роберты в постель своих гостей и посетителей.

Октав — alter ego Клоссовски, его пародия.

Ну а я, стало быть, — пародия, карикатура, имитация Клоссовски/Октава и их божественной комедии.

Отсюда нижеследующая история.

Итак.

После Москвы мы с Барбарой очутились в Любляне, столице Словении.

Жили там в закрывшемся магазине фототоваров, а мылись в спортивном зале поблизости.

Ну и?

Ну и к нам туда прилетел мой сын Женя — самолётом из Израиля.

Ёбс!

Жене в то время стукнуло уже двадцать лет, но он был девственник и вообще не знал, что ему предпринять.

А сейчас он монах францисканского ордена, то есть почти что пошёл по стопам Клоссовски, только Клоссовски доминиканским или францисканским монахом так и не стал.

Я поразился, увидев Женю в Словении: ростом он вымахал под Илью Муромца, но в остальном был существом незрелым, неискушённым, инфантильным и сырым.

А я и сейчас такой — и таким помру.

Короче, мы с Барбарой решили Женю просветить, подтянуть, дать нужные знания, воспитать и умудрить.

Мы рассказывали ему про Фуко, Делёза, Ницше, Фурье, Маркса, Кропоткина, Бахтина и Агамбена, а также про сапатистов, палестинцев и сквотеров.

Но я чувствовал, что этого недостаточно.

Поэтому мы решили смыться из прилизанной Любляны и поселиться на каком-нибудь раздольном острове в Хорватии.

Ну и?

Ну и сказано — сделано: обзавелись палаткой, спальным мешком, складным ножом и термосом, сели в рейсовый автобус и в конце концов очутились на острове Хвар — самом лучшем в космосе.

Там было клёво: сентябрь уже наступил, но солнце жарило, туристы разъехались — боги нам споспешествовали.

Мы поставили палатку недалеко от кемпинга, где принимали душ и покупали хлеб.

Дни проводили на пляже, купаясь, трахаясь (я с Барбарой) и обучая Женю плаванию.

Так продолжалось до октября, когда пошли дожди.

В палатке стало неприветливо и даже скованно.

Женя