Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования - Александр Давидович Бренер

лучшему импульсу, требующему твоего немедленного дезертирства из человеческой стаи и её перманентной мировой войны?

Ну?

Пьер Клоссовски смог.

И за это я величаю его: мой сутенёр.

Седьмое. Без Пьера Клоссовски России хана

После парижского созерцания восхитительной парочки мы с Барбарой оказались в Российской Федерации: сперва в Петербурге, потом в Москве.

И это были кранты.

Я, чемодан, потерял свой фантазм, забыл о Клоссовски и оказался в мрачном зыбуне.

Срамота!

Прокол!

Как писал Пол Боулз: «Когда смотришь, как кончается день — любой день, — каждый раз чувствуешь, что целой эпохе пришёл конец. А если ещё и осенью! Тогда это может быть конец вообще всему».

Стояла глубокая осень 2002 года, мать его.

В Питере вместо божественной Незнакомки толпы мельтешили на Аничковом мосту, а анархисты с троцкистами — в кружках.

Россия встала на путь капитализации, оптимизации и глобализации посредством убийства коммунального кота Барсика, отравленного неизвестными мразями в арт-сквоте на Пушкинской.

Мы с анархистом Женей Файзулиным открыли там «Свободный университет».

И говорили о необходимости восстания, интифады, пугачёвщины, инсурекции, жакерии, парижской коммуны и революции.

Клеили листовки в подъездах и на улицах, издавали книжку «Апельсины для Палестины», показывали фильмы «Забри-ски пойнт» и «Профессия: репортёр» и читали стихи Амири Барака, ха-ха-ха.

Такие вот импульсы.

Чушь.

На свете нет ничего отвратнее, чем активизм.

Питерским троцкистам и анархистам было далеко до Фурье, сказавшего: «Гнёт царит там, где свободный порыв страстей ограничен и предоставлен лишь крайнему меньшинству».

В России крайнее меньшинство бесчинствовало на манер Кроноса, пожирающего своих детей.

Впрочем, так происходит везде.

Пиздец, пиздец!

В Питере было как в «Петербурге» Анненского:

Ни кремлей, ни чудес, ни святынь,

Ни миражей, ни слёз, ни улыбки...

Только камни из мёрзлых пустынь

Да сознанье проклятой ошибки.

Даже в мае, когда разлиты

Белой ночи над волнами тени,

Там не чары весенней мечты,

Там отрава бесплодных хотений.

Лучшим актом местных анархистов было граффити на громадном заборе, установленном на Дворцовой площади в ходе подготовки к празднованию 300-летия Санкт-Петербурга: «300 ЛЕТ ПИЗДЫ».

Да!

Я приехал в Россию за коллективным миражом, за совокупным фантазмом, за общинным симулякром, за солидарной мечтой.

Но не тут-то было, дурак.

Сопля в моей башке не шарила, что сам-то я не общинный, не совокупный, а совершенно сингулярный козёл.

Мутант.

Сапог.

Мустанг.

Амок.

На Литейном я столкнулся с измождённым, пепельным человеком — очевидным вестником карачуна.

Это был прежний красавец и малословный гордец Георгий Гурьянов, несравненный форсун.

Он изнемогал и увядал, как снотворный маковый цветок.

И скончался последний питерский ворожей Тимур Новиков.

А во дворе дома на Моховой, где мы нашли пристанище, жил бомж, бывший инженер.

Он смердел, как Варфоломеевская ночь.

Зомби пёрли из всех пор и проломов русской земли.

Взамен Невы полилась нефть, взамен рабочего класса — газ.

Какие-то дяди в своих личных кремлях брали лютыми пальцами смачные профитроли, начинённые чистейшим профитом.

Изнурённые комарами и ежедневным крушением грёз, мы смылись в Москву, ети её.

А там уже жировал не один Жириновский-жлоб, но все-все-все: Абрамович, Лимонов, Семёнов, Иванов, Осмоловский, Дубосарский, Виноградов, Сорокин, Кулик— вся азбука Кирилла и Мефодия.

Вши!

На презентации своего журнальчика в магазине «Фаланстер» Осмоловский дал мне по морде, чтобы я осознал новую реальность, жопа в огне.

Тля!

Эдуард Лимонов завёл меня в рюмочную на Садовом кольце, где упивался народным вниманием — вся рюмочная желала пожать ему пять и сказать: «Орёл!»

Гнусь!

А издатель Иванов, поедая горох в актуальном кабаке, поведал, что Париж — говно, надо ездить в Стамбул — метрополис будущего.

Херь!

Словом, как писал Бурлюк:

Кинулся — камни, а щелях живут скорпионы...

Бросился бездну, а зубы проворной акулы...

Скрыться высотах? — разбойников хищных аулы.

Всюду таится Дух Гибели вечнобессонной!

И была ещё одна встреча — со старым приятелем Сашей Ревизоровым.

Он только что вышел из тюрьмы, где сидел за наркотики, а когда-то был весёлый, смышлёный щенок и устраивал со своим другом Алексеем Зубаржуком чумовые художества.

Но Зубаржук в море утонул, Ревизоров остался один и отдался опиатам и алкалоидам.

Теперь он сидел передо мной: опухший алеут с налитыми кровью окулярами.

Голос у него огрубел, ногти на руках ороговели, голова полнилась тюремной ересью.

И я понял, что всему капец.

И что без Клоссовски ни мне, ни Ревизорову (и никакому другому русскому иноку) пути нет.

О, рассмейтесь, смехачи и смехкончики!

О, засмейтесь, смехграчи и смехгонщики!

Ну а плакать-то будет кто?

А вот.

Учёные из Школы растениеводства Тель-Авивского университета недавно объявили, что с помощью специальных микрофонов, чувствительных к ультразвуку, им удалось зафиксировать крики боли, которые издают растения, когда их обрезают или когда им не хватает воды.

В секторе Газа таких микрофонов нет.

Понимаете?

А Пьер Клоссовски не плачет и не кричит, а молчит, молчит.

Вот за это я и славлю тебя, мой пригрезившийся сутенёр!

Восьмое. Жак Превель — мой брат

Я ненавижу писать.

Это ещё хуже, чем ссать и срать.

Дрянь!

Зато я обожаю лежать на скамейках в безлюдных зелёных местах.

Но, увы, только через писанину, ввергающую меня в рабство и ничтожество, можно донести, что лежание на скамейке и погружение в фантазм — единственная возможность восстановить свои силы и сказать:

— Аааааа.

Но стоит мне подняться со скамейки, как я превращаюсь в монстра печали и несостоятельности:

— Ааааааа.

Мне всегда не хватало того, что составляет суть меня.

Но ещё больше мне не хватает воздуха.

Поэтому я жру землю мёртвых поэтов, надеясь найти впей кислород.

С каждым днём я дышу всё тяжелей и скоро совсем задохнусь.

Земля, твою мать, — ты блядь!

Как сказал Антонен Арто своему другу Жаку Превелю, поэту и смертнику: «Ужасная вещь приключилась со мной этим утром, месье Превель. Толпа мужиков мастурбировала на меня где-то между Ливаном и Сирией».

А на меня — между Россией и Израилем.

А ещё Арто говорил: «Каждый раз, когда мужчина и женщина предпринимают половой акт, они обворовывают меня».

Да, да!

Но я хочу говорить сейчас о Превеле, а не об Арто, хотя Жак Превель известен именно своим дневником «В компании Антонена Арто», где он документировал встречи с умирающим гением в последние два года его жизни (1946-1948).

В те