Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования - Александр Давидович Бренер

не пишущий, не автор, не «я» и не «мы», не творческая личность, не сочинитель, не поэт, не рассказчик, не романист, не эссеист и не новеллист.

Я, дамы и господа, — эхоист, то бишь отзвук того самого стука в дверь языка, который производили своими головами и яйцами де Сад, Арто, ещё кто-то и, например, Превель.

Я слушал их стуки и звуки, я ловил их эхо-хо-хо, я пропускал его через свои кишки и выпускал сквозь задний проход или ноздрю.

Я рыгал этим эхом — и бздел.

На вопрос: «Как писать?» — я отвечаю: слюной, серой из ушей, соплями и паховой волоснёй.

Для меня, дурака, Кручёных — лучший русский поэт.

Он — это я в моменте надругательства-насмехательства над собой.

Он — душка-перверт.

Малютка-урод, живчик-монстр, каракатица-чмо.

Хитрая юркая вошь, сосавшая труп русского языка.

Он раньше всех догнал, что автор, будь то Пушкин, Достоевский, Карамзин, Лесков, Мандельштам, Хлебников или Блок, — обязательно профессиональный бздун.

Следовательно, автору надо сказать: «Песет дыр бул щыл».

И повторять это на разные лады, пока автору не наступят кранты.

Бац,бац!

Одного Кручёныха в компании с Терентьевым и Фуко не хватило, чтобы закопать авторскую кодлу в навозном веществе.

Поэтому приходится пукать и мне.

— Пффффф!

Что же касается Клоссовски, то он показал, что речь де Сада — это дрожь, сотрясение, подёргивание и толчки, производимые снаружи языка, чтобы язык наконец открыл свою дверь.

Бац, бац!

Но язык так и не открыл.

Де Саду пришлось вышибать эту дверь — опять и опять.

Хрясь!

Хрясь!

И что он увидел, вышибив дверь?

Догадайся сам, дундук!

Тут комментарии, как говорится, не нужны.

Тот, кто стоит снаружи языка — вовне, на ветру, под снегом и дождём, комментариями пренебрегает, как де Сад пренебрегал в Бастилии ихней острожной жратвой.

Он хотел особую — самую вкусную и изысканную еду.

Он был аристократ.

Он и одежду требовал самую дорогую и щёгольскую, даром что сидел в тюрьме.

Клоссовски тоже любил хорошую обувь и бельё.

Что до нас, то Барбара суть моя правая туфля, а я её левая туфля — и нам нужны хорошие подмётки, чтоб быстрее те-кать.

Также и Пьер.

Он не был ни членом, ни звеном, ни вертлюгом человеческой стаи, а прыгучей сингулярностью — и сбежал ото всех.

Прыг-прыг-прыг.

Дрыг-дрыг-дрыг.

На пару с Дениз.

Вверх-вниз, вверх-вниз.

И за это я уважаю его втройне и говорю: «Обригадо, мой дорогой сутенёр, да-да-да!»

Семнадцатое. Закон гостеприимства, ха

Каково же было моё блаженное изумление, когда я узнал, что в центре всех художественных творений Пьера — рисунков, романов и повестей — стоят две неизменные фигуры: зрелая женщина и подросток-мальчуган.

Почему это поразило меня?

А потому, что я сам недоросль — и обожаю слегка потасканных жён.

Как сказал Жак Месрин: «Я стал жуликом, как другие становятся докторами, — по призванию».

А я по призванию чурбан, грезящий о Вавилонской фройляйн, о леди Годиве-сожительнице, о Мадонне-горгоне, о Венере-затейнице, о мадам-где-то-там.

И именно такую женщину — самку богочеловеческую, паву, шкоду, монахиню и монархиню — подарил мне сутенёр Пьер.

В «Законах гостеприимства» Роберта — жена Октава-теолога — достославная матрона с благочинно прикрытыми бёдрами.

И одновременно источник неутолимой похоти.

А Октав — перверт, монстр и реликт.

Самое неодолимое его желание, главный жизненный импульс — отдать Роберту своим гостям, чтобы они её сосали, лизали, кусали, мяли, разымали и трогали.

Ха-ха-ха-ха!

Чем незнакомее гость, тем сильнее позыв Октава вручить жену пришлецу.

Вот в каких словах Клоссовски рисует эту святую блажь: «Хозяин дома желает установить с приглашённым им в дом незнакомцем не случайную, а сущностную связь. Изначально эти двое не больше, чем изолированные элементы, и коммуникация между ними случайна: он, который верит, что находится далеко от дома в доме кого-то, кто полагает, что он у себя дома, — он, пришелец, приносит в этот дом только случайности своей натуры — случайности, которые и делают его незнакомцем в глазах того, кто принимает его со всем тем, что делает его лишь случайным хозяином дома».

Атас!

Октав стремится превозмочь эти случайности, даруя своему гостю Роберту-чудесницу с её сногсшибательными ногами, плечами, шеей и лодыжками.

Но вот что замечательно: Октав хочет отдать жену не для того, чтобы от неё избавиться, а чтобы овладеть ей с максимальной силою — абсолютно, неограниченно.

Невероятно, но факт.

Тут в игру вступают два базовых мотива Клоссовски — фантазм, заключённый в самом имени Роберта, и трансгрессия, воплощённая в дарении Роберты приблудшим гостям.

Думаю, здесь уместно вспомнить некоторые экономические теории, основанные на превосходстве дара над прочими товарообменными операциями.

Разумеется, в голову приходит Батай, прочитавший Марселя Мосса и заключивший, что циркуляция изделий в форме даров (потлач) создаёт систему обмена, предшествующую и превосходящую экономику, основанную на идентичностях и эквивалентных значениях.

Но я ведь подросток и дурак — зачем мне впутываться в учёные интерпретации?

Я просто хочу спросить: а почему все люди не поступают, как Октав?

Это ведь чистое наслаждение!

Я вот, например, подарил Барбару своему сыну Евгению — и кайфовал!

А ещё когда-то в советской древности я отделался от квартиры, от книг, от мебели, от своих родителей — и стал вы-людью.

Это было так захватывающе!

Да, я — вылюдь, а вы — кто?

Люд?

Так почему же израильский люд не подарит свои земли палестинским беженцам и не разбредётся по миру, как Вечный жид, Элиас Канетти и Вальтер Беньямин?

Был же на свете Алексий, человек Божий, родившийся в богатой и знатной семье, но раздавший своё имение голышам и бродивший босиком по холодной и жгучей земле, чтоб умереть никем.

Он был рад упасть в руки Господа, как древесный плод.

Так почему же русский люд не отдаст Сибирь медведям и народу холикачук?

А?

Русские испытали бы громадное облегчение.

Нет?

Я уверен: Чехов, например, отдал бы Сахалин ирокезам не задумываясь.

А Шаламов — Колыму.

Шимпанзе.

А Лесков?

Отдал бы он Орёл народу чокто?

Или Достоевский, автор «Братьев Карамазовых»?

Подарил бы он Петербург скворцам?

Толстой мечтал всё своё раздать, но не успел.

А Набоков вручил русский язык Улитину.

Как пишет Пьер в эссе «Живой монетой», своём великом творении: «Тот, кто даёт нечто, не получая ничего взамен, всякий раз овладевает персоной того, кто получает дар, ничего не давая взамен; в результате он полностью отдаётся тем силам, которые лишь возрастают, а не уменьшаются благодаря дару, данному без того, чтобы получить нечто