Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования - Александр Давидович Бренер

Клоссовски пошёл дальше Флоренского в своём понимании духовности.

И иконности.

Он понял, что ангелы неразлучны с демонами, а боги умирают и воскресают не от оплакивания, а от хохота.

О-ха-ху-ох!

Вот это он и изображал — иконописец-еретик.

И за это я в миллионный раз воплю: «Thank you very much, драгоценный мой сутенёр!»

Двадцать третье. Ритуал

Моё последнее свидание с работами Клоссовски произошло в Лозанне, в маленьком музейчике фотографии, года три назад.

В том особняке была белая комнатка, в ней на столе лежал внушительный короб, а в коробе — большие листы.

Ах!

Это были фотоиллюстрации, выполненные Клоссовски в соавторстве с Пьером Зукка для книги «Живой монетой», выпущенной в 1970 году крошечным парижским издательством, специализировавшимся на порнокомиксах.

Перелистывать эти волшебные изображения можно было только надев белые перчатки, лежавшие рядом с коробом.

Я опять охуел.

На фотографиях была запечатлена божественная Дениз в разных зазорных позах и положениях: то на полу в развороченном неглиже, то связанная по рукам и ногам и глядящая на себя в трюмо, то раздеваемая каким-то похотливым молодчиком, то висящая на гимнастическом козле с выставленными наружу ягодицами, то распростёртая на кровати в крайне неловкой позиции, то всунутая в стенной шкаф, то застигнутая врасплох некими хамоватыми юношами... ну и так далее и тому подобное.

Словом: порнология.

Крайняя двусмысленность.

Вернее, тысячесмыслие.

Это были сладострастные игры и ритуалы, беззаконные и соблазнительные, зафиксированные в виде фотосимулякров, твою мать.

Ох!

Я вспомнил тайные сообщества, в которых Клоссовски участвовал вместе с Батаем и Роже Кайуа на излёте 1930-х: «Контратака» и «Ацефал».

Там у них совершались сакрально-профанные, смехотворнокультовые, ритуальные действия: сжигание серы под деревом, поражённым молнией, поедание рубленой конины, вымоченной в коньяке, жертвоприношение самки гиббона (об этом ходили мифические россказни), чествование казни Людовика XVI на площади Согласия — и даже, в случае Батая, игра в русскую рулетку, чёрт побери.

Короче, у меня от этих фотографий случился столбняк.

И стояк.

Я тоже решил поритуалить на пару с Барбарой.

И привязывал её голышом к табурету, а потом зарывался лицом в её зад, обливал её чресла портвейном, а затем облизывал, натирал ей живот пармезаном и предавался похоти.

Ну и так далее.

Я ведь подражатель — как святой Франциск.

Только он не был чмом, а я чмо.

Джорджо Агамбен передаёт со слов Клоссовски, что Вальтер Беньямин увидел в ритуалах группы «Ацефал» протофашистские тенденции.

Но Батай настаивал, что их подпольные действия противостоят нацистским государственным церемониям и являются трансгрессивными ритуалами очищения от социальной мерзости.

В первом выпуске журнала «Ацефал» Клоссовски, Батай и Жорж Амброзино провозгласили свою приверженность ритуалу самопожертвования: «Мы — яростно верующие, но само наше существование стало проклятием в адрес всего существующего, и наше внутреннее убеждение требует, чтобы мы отстаивали свои верования до конца. То, что мы сейчас объявляем, является войной».

Фотоиллюстрация к книге Пьера Клоссовски «Живой монетой». Пьер Клоссовски и Пьер Зукка. 1970

Ритуальная трансгрессия — танцевальный выход за пределы языка в поисках божественного.

Тут легко заблудиться — в этой пропасти.

Легко упасть.

Всюду, всюду фашизм.

Вовне и внутри.

Но Клоссовски его избежал.

Вместе с Дениз.

Виват, виват!

Я верю тебе и жму твою руку, мой сутенёр.

Двадцать четвёртое. Совесть, о Господи

Ольга Седакова замечательно толкует слово «совесть» как «со-весть».

Понимаешь, ишак?

Получается, что совесть — это весть моего самого главного, самого интимного, самого скрытного демона, который очень тихим голосом доносит до меня, убогого, правду о том, что я живу не для себя.

А для чего?

А?

Для созерцания лика Божьего, для смиренного лицезрения, для предстояния, хо-ха.

Или нет?

У?

И я тут болтаю глупости?

Ась?

Но Клоссовски говорит: ДА.

Не глупости.

Ибо сказано: «Дети мои! Не будьте небрежливы, ибо вас избрал Господь предстоять лицу Его, служить Ему и быть у Него служителями и возжигателями курений в радости».

Вот.

И ещё: «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное; итак, кто умалится, как дитя, тот и больше в Царстве Небесном».

Да.

Пьер, словно демон (а он демон и есть), говорит мне это своим самым тихим голосом через все хитросплетения своего философствования.

Перед своим последним молчанием.

Значит, ты, Пьер, и правда святой?

ДА.

SI.

Oui!

В его размышлениях об импульсах, силах и демонах, о симулякрах и Ницше, о маркизе де Саде, Гермесе Трисмегисте и живой монете нет ничего — ну просто ни капельки — развращающего или издевательского.

Есть лишь одно: улыбчивое научение мудрости.

Он не проповедует перверсию или, там, патологию.

Он говорит, что патологично общество, в котором мы живём.

Увы.

И надо из него уйти.

Йя!

Прямо сейчас.

Йы!

А куда?

К своей Незнакомке, к Дениз.

Куда же ещё?

Понимаешь, осёл?

Это не эскапизм.

Отнюдь.

Вовсе нет.

И никаких «но».

Это — наивысшее понимание.

Именно за него я и люблю тебя, мой сутенёр.

За твою совестливую весть.

Эпилог. Клоссовски против роботов

Слово «революция» не пустой звук во Франции.

Француз, если он не дурак и не лавочник, понимает, что революция есть радикальный разрыв, отмена, ликвидация, начало и выявление истины — во всех сферах существования.

Такой революции никогда и нигде ещё не было.

Революция есть Абсолют или ничто, как говорил маркиз де Сад.

Революция — это схождение Солнца на планету Земля, как говорил Арто.

Революция — это ярость понимания, как сказал Батай.

Не существует бархатных, шёлковых, атласных или вышитых революций.

Не существует и плановых революций, как существует плановая экономика.

Настоящая революция приходит как ураган и разносит всю существующую Систему — во всех её частях, частичках, участках и участочках.

В противном случае — это не революция, а фикция.

Если кому-то мерещится, что Система может перестроить себя или реформироваться вместо того, чтобы следовать фатальным курсом своей эволюции к тотальной диктатуре Денег, Расы, Класса и Нации, то дело швах: мы имеем дело с дураком или лавочником.

Система не изменит свой курс, потому что она давно не эволюционирует, но реорганизуется, чтобы преодолеть очередной кризис и выжить, укрепиться, захватить новые рубежи и окраины.

Отнюдь не претендуя на решение своих проблем — они не могут быть решены никакими способами, — Система всё чаще действует силовыми (полицейскими и военными) методами, ежесекундно навязывая себя