Люди без галочек - Виталий Штольман

занимаются. К счастью новоявленные братья стригут с невероятной скоростью. Десять минут, и все – свободен! Там некогда сушить голову по пять раз и выискивать торчащий волосок. Машинкой вжух-вжух и до свидания! Хорошо еще шишку за подстрижку не вешают, уже плюс! Правда и за результат они не особо отвечают. А кто предъявляет претензии? Никто. В деле парикмахера ж не бывает неудач. Все отрастет!

Серебра он хочет. А вот шиш!

Ехал Микола по дороге, ехал Микола в свою берлогу, у барышни был, мед, пиво пил, чутка и в рот попало, но то вчера было. Ехал Микола лесом-полем, дружинник дорожный приметил его, палкой своей полосатой машет, в свисток воздуха дает, грозным казаться тот хочет.

– Ваши грамоты берестяные! – молвил страж путей и сообщений.

Микола ему одну бересту показывает, вторую, тот внимательно смотрит и говорит: «Пройдемте до телеги, государем выданной!» Хлопец наш садится, дружинник рядом, смотрит подозрительно, око казенное, пишущее свидетельства преступные настроил.

– Пил? – буравя взглядом из-под черных густых бровей, молвил страж.

– Я? – возмутился Микола.

– Ты!

– Да я ж чарку одну только опрокинул, да вчера, уж все и выветрилось, поди, – подумал наш хлопец, – Не пил! – твердо ответил он.

– А коль не пил, может, до здравницы прокатим с ветерком, да подтвердим сие?

– А коль желает барин, можем и прокатиться.

– А коль пьянство подтвердится, бересту заберут по суду праведному, знаешь? Да, будешь год, аль два пешком ходить, да штраф в казну недурный.

– А все выветрилось, не докажете! Буду вожжи тянуть в беседе нелицеприятной на себя, да коней во всю прыть гнать. Или все ж остался пар пивной в телесах моих? Да не-е-е, какой там? От чарки ничего и не будет. Серебра хочет, чует моя душа, серебра, а вот шиш! – подумал-подумал Микола и молвил, – Коль виноват, буду готов к суду, а ежели нет, пусти до дому, государев человек!

– Домой путь держишь?

– Домой путь держу!

– Откуда?

– С Обираловки.

– А где был, тайна?

– Чего ж тайна, если не тайна. У барышни был. Жениться хочу. Мила она сердцу моему, барин. Вот смотрю на нее, и аж жить хотца!

– А ты мне тут по ушам не катай! Праздник какой был?

– На побывку ездил.

– Как-то не по-людски. До свадьбы и на побывку.

– Чего ж не по-людски? Свататься ж ездил и побыл.

– Ага, попался? – оживился дружинник, – Значит, мед-пиво пил?

– Мед пил, пиво не пил.

– Какое ж сватовство без гулянки.

– На кольцо обручальное все серебро ушло, на сватовство и не осталось, потому и без гулянки. Нынче сложно жить люду простому, особо не разгуляешься.

– А может до здравницы доедем?

– Так едем уж! Чего ждать-то? Я готов. А там хоть к судье сразу. Мы в Машково – честный люд. Если по справедливости, то ответить нужно за дела неправые пред чином важным. Не спорю! Едем!

– Так говорим мы.

– Говорим, аль едем?

– Вот поговорим, да поедем. Я, когда к телеге твоей подошел, чую, пахнет пьянством лукавым, да не просто пахнет, а забористо воняет, будто из бочки пиво пил, а сейчас вроде и не пахнет.

– А я ж не пью, барин. Показалось может?

– Как это не пьешь? Говорил же, что если б серебром богат был, то гулянку устроил.

– То для других. Уважить ж надо новую родню. Я-то вообще не пью.

– А как уважить, коль не пьешь?

– Словом уважить, барин! Словом!

– Точно не пьешь? – страж насупил свои густые черные брови.

– Знахарь у нас в Машково живет, Верославом звать, травку какую-то пожевать дал, пошептал-пошептал, притоптал, три круга вокруг меня сделал, и все – не хочу пить.

– Вообще?

– Вообще! Приезжайте, барин, и вас отшепчет, коль недуг есть.

– Нет недуга, болезнь души есть свойство человека.

– Ну пустите меня домой, государев человек, не пил я.

– Точно не врешь?

– Так вот я тебе и сказал, рожа взяточная! Серебра он хочет! Ц-ц-ц. Какой, ах, только подумать. Шиш! – подумал Микола, – Точнее некуда, – объявил, как отрезал.

– Ла-а-а-адно! – дружинник отдал путнику берестяные грамоты, – Может и показалось! Но ты смотри у меня.

– Куда?

– В суть.

– Как скажете, барин.

– Ровной дороги.

– И вам не болеть.

– Чего?

– Милости просим в наши края. Верослав отшепчет, если надо.

– Еще чего.

– Пойду?

– Пойди.

– Серебра хотел, плутовец! – подумал наш хлопец и прыгнул в телегу, – А вот шиш! И не таких видали…

Надежда поэта

В какой-то период Шурик решил, что надо что-то менять, и в первую очередь свою даму сердца Надежду. Она была неплоха, недурна, неглупа и еще много «не», что отсылали ее в сторону скорее положительных персонажей, которых этот еблуша был недостоин. Философ. Дьявол. Поэт. Три личины жили в нем. Первый искал продолжения смысла. Второй желал развеять скуку, ударившись в разгулы. А третий верил в остроту ощущений, дарующих глубокие строки.

Шурик потягивал сигарету, сидя на полу туалета, опираясь коленкой о грязный унитаз, и размышлял, как окончательно смыть Надежду. Та просто так исчезать из его жизни не хотела и все пыталась вывести его на какой-то разговор. А разговоры он не любил. Зачем спасать то, что уже на дне? Шурик просто исчез для нее. Да-да, не искал ни встреч, не брал трубки, не отвечал на сообщения. Просто испарился из жизни девочки.

Сигарета истлела и обожгла ему губы. Покинув свой бункер, Шурик пришел в кухню и открыл холодильник. Кроме кастрюли с двухнедельным супом ничего. Это последнее, что его связывало с Надеждой. Налил. Погрел. Половник. Тарелка. Ложка. Первая. Вторая. Не идет. Похоже испортился. Вылил в кастрюлю. Остатки предал канализации. Расстроился грязной таре. Бросил ее в раковину до лучших дней.

Осень рубила его с плеча депрессивным топором, отчего возникало желание стать медведем и уйти в спячку до весны, но мерзостный дождь не давал, ибо лупил барабанной дробью по окнам и, что еще хуже, по металлическому отливу.

Травяной чай потерял вкус. Огонь любви ко всему угасал. Взгляд Шурика упал на недочитанного «Идиота» Достоевского. Надежда обрести покой души угасала, а Федор Михайлович обретал смысл. Вновь. Но не сейчас, нет вдохновения. Сел пописать. Когда поток открыт, все потребности не нужны. Ни есть, ни пить. Творца здесь нет, он там. Теория расхожа с практикой. Наш – тут. Ни строчки. Полетел блокнот к стене, а следом ручка.

Гнетущая тишина убивала. Замолчала даже та троица, живущая внутри. Философ. Дьявол. И поэт. Подумал о Надежде. Чуть не написал ей с просьбой о приезде. Она бы не отказала.