Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

моей жизни, которую я оставил в Америке. Допустим, я сидел на террасе кафе и наблюдал будничную суету, происходившую передо мной на авеню Опера, как вдруг вспоминал железные перила, что тянутся вдоль панели в Атлантик-Сити. Я видел их очень отчетливо: тяжелые стальные трубы, их грубый гальванизированный блеск, их стыки и крепления друг к другу. Это было так ярко, что мои ладони ощущали их диаметр, размер, вес и форму. Внезапно я понял, что нигде в Европе не видел таких поручней. Простая знакомая вещь внезапно показалась мне настолько удивительной, как будто я никогда не знал о ней раньше, хотя и наблюдал всю свою жизнь. Или это мог быть мост: я будто наяву видел старый мост через Американ-Ривер, слышал звуки проходящих поездов, гулкий грохот балок внизу. Вода блестела радугой маслянистых пятен, на грязные берега медленно накатывались желтые волны, раскачивая притопленные обшарпанные плоскодонки. Или это могли быть самые одинокие и навязчивые звуки из всех, которые я когда-либо слышал: звуки молочного фургона, ранним седым утром въезжающего на улочку американского городка, медленное одинокое цоканье копыт по мостовой, позвякиванье бутылок, резкое дребезжанье старого побитого бидона, быстрые суетливые шаги молочника, и снова позвякиванье бутылок, тихое слово, обращенное к лошади, затем долгое, медленно удаляющееся цоканье копыт, потом тишина — и вновь пение птиц, раздающееся вдоль улицы. Или это мог быть маленький деревянный сарай за городом, в двух милях от нашего дома, где люди ждали трамвая, и я видел и вновь ощущал скучный цвет старой зеленой краски, проступающую ржавчину, инициалы, вырезанные складным ножом на досках и скамейках внутри сарая, запах — теплый и душный запах смолы, вызывающий какое-то необъяснимое возбуждение и радость от сбывающегося пророчества, и звон трамвая, прибывающего на остановку. В три часа пополудни трамвай останавливался и замолкал, сонную тишину нарушали лишь монотонные звуки, прошивающие жаркий летний день, слышался запах травы и сладкого клевера. Трамвай трогался, и внезапно меня охватывало чувство одиночества, потери, пустоты. Трамвай уходил, и больше не было ничего: только жара, монотонные звуки и три часа дня.

Или же это могла быть улица где-то в Америке, обычная улица, коих тысячи, с уродливыми домами и беспорядочным движением. Это была Монтегью-стрит или Фултон-стрит в Бруклине, или 11-я улица в Нью-Йорке, или любая другая улица, где я жил; я видел тощие силуэты домов, образующие варварскую цепочку Фултон-стрит, уходящую вверх, видел, как свет мечется в пыльных, ломаных плоскостях строений, и я вспоминал старый, хорошо знакомый ржавый цвет, такой ни с чем не сравнимый ржавый цвет, которым покрыто так много предметов в Америке. И все это я видел наяву, как видел миллион раз, с чем жил всю свою жизнь.

Я сидел там, глядя на авеню Опера и на свою судьбу, и чувствовал боль воспоминаний, желание пересмотреть свою жизнь от самого рождения еще раз, как-то найти слова для нее, язык, который расскажет о ее форме, цвете, обо всем том, что мы знаем, чувствуем и видим в жизни. Я понял, что должен найти свой язык, чтобы выразить то, что я знал, но не мог сказать. И с того момента, как я сделал это открытие, линия и замысел моей жизни приобрели форму. Отныне я направил всю свою энергию и талант на достижение этой цели. Будто бы передо мной оказалась целая новая вселенная химических элементов, я наблюдал какие-то связи между ними, но не знал способа, как организовать их в сбалансированные и последовательные соединения. Мои усилия были направлены на упорядочивание элементов, на поиск связей, на получение конечных стройных соединений. Я знаю, что в прошлом у меня были провалы в этом элементе писательского творчества, но теперь мне известна природа моих неудач, и, конечно же, я питаю глубокую и серьезную надежду, что настало время, когда я не буду ошибаться.

Во всяком случае, с тех пор я работал над тремя книгами, работал четыре с половиной года и могу честно сказать, что работал именно тем способом, который мне открылся. Начало работы напоминало кружащийся вихрь и творческий хаос, затем все замедлилось из-за бесконечного смешения, тяжелого труда и ошибок, но потом наступила ясность — и все связалось в упорядоченную структуру. Экстраординарные впечатления остались у меня от того года, который я провел за границей, когда материал моих книг впервые приобрел связную форму. Казалось, будто внутри меня зрела, собиралась громадная черная туча, наполнялась электричеством, беременела дождем, копила в себе ураган, который ждал удобного момента, чтобы разразиться. Шторм случился в то лето, когда я жил в Швейцарии. Он проливался ливнями, бушевал грозами и не закончился до сих пор.

В действительности я не могу сказать, что книга была написана. Она как бы постоянно жила во мне, прежде чем я сделал ее, прежде чем на свет появилась первая часть. Я думаю, она существовала для того, чтобы я ее написал. Точно разверзлась великая буря, засверкала молниями, разлилась из глубокой черноты ливнями и неудержимыми потоками. Потоки наполнили реки, реки вышли из берегов, и меня потащило безумным течением.

Сначала не было ничего, что можно назвать романом. Я писал про ночь и темноту в Америке, про лица спящих людей в десятках тысяч маленьких городков, про приливы, про то, как реки вечно струятся в темноте. Я писал про волны, с шипеньем набегавшие на тысячи миль побережья, про лунный свет, что озаряет пустыню и наполняет холодные глаза кошек сверкающей желтизной. Я писал о смерти и сне, об этой источенной скале жизни, которую мы зовем городом. Я писал об октябре, о тяжелых поездах, что грохочут в ночи, и о станциях по утрам, о кораблях и о людях в бухтах, о портовой суете.

Я провел зиму в Англии, с октября по март, и здесь, возможно, из-за такой привычной и знакомой английской жизни я получил передышку, смог упорядочить свои дела, а моя работа продвинулась дальше хаотического потока созидания. Впервые книга получила очертания произведения. Эти очертания были еще очень размыты, ломки, местами едва намечены, но я наконец действительно понял, что работаю над огромным куском мрамора, высекая статую, которую еще никто, кроме скульптора, не видит, но очертания ее постепенно проявляются все отчетливее и отчетливее.

С начала работы над романом его идея оставалась неизменной; и всякий раз, когда в процессе работы я поддавался унынию, эта идея и ее неизменность возвращали мне уверенность. Вот эта центральная идея: на протяжении всей жизни человек что-то ищет, и, как мне кажется, самые настойчивые искания, так