Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

и в итоге осенью 1926 года — почему, как, каким образом, я так и не смог понять, но, возможно, потому что та сила во мне, что должна была писать, наконец нашла выход — я начал писать мою первую книгу в Лондоне. Я один тогда снимал квартиру из двух комнат — спальни и гостиной, в одном из домов на маленькой площади в Челси, где все дома имели такой привычный лондонский вид, создаваемый грязными от копоти кирпичами и кремово-желтой штукатуркой.

Как я сказал, я находился в чужой стране один. Я не знал, зачем я там и какова дальнейшая цель моей жизни. Тогда я начал писать. Мне кажется, что время, когда автор начинает новую, а тем более первую книгу, является одним из самых тяжелых моментов его жизни. Нет никаких стандартов, ориентиров, внешнего суждения: все, что он делает, он может мерить лишь своей собственной мерой. Днем я часами писал в большую амбарную книгу, которую специально купил для этой цели; ночью, пытаясь уснуть, я лежал в кровати, заложив руки за голову, и думал о том, что я сделал за день, слушал четкую кожаную поступь лондонского «бобби», шагавшего под моим окном в тишине лондонской площади, и ждал, пока он уйдет. Вспоминал, что я родился в Северной Каролине, и не понимал, какого черта я лежу теперь здесь, в Лондоне, в этой темной кровати, заложив руки за голову и думая о тех словах, которые я днем записал на бумагу. Внутри себя я ощущал большое, пустое, крайне бесполезное чувство — я вставал, включал свет и читал слова, написанные днем, и вновь удивлялся: зачем я нынче здесь? Для чего я приехал?

Днем был огромный, обыденно ревущий Лондон, сверкающий золотом и желтыми туманными фонарями, которые обычно горят там в октябре. Человеческий муравейник и старый, паутинообразный, просмоленный дымом Лондон! Я любил это место, боялся и ненавидел его. Я не знал там никого, я был там ребенком, таким же, каким много лет назад в Северной Каролине, жил в двух комнатах в огромной осьминожьей и бесконечной паутине довлеющего города. Я не знал, зачем я приехал туда, зачем я там оставался.

Я работал каждый день, испытывая те мысли и чувства, что я описал выше. Зимой я вернулся в Америку и продолжил работу здесь. Днем я преподавал в колледже, а по ночам писал, и наконец, спустя примерно два с половиной года с того дня, как я начал писать книгу в Лондоне, я закончил ее в Нью-Йорке.

Об этом я тоже должен рассказать. В то время я был очень молод и исполнен такой дикой, ликующей энергии, которая свойственна человеку в этот период жизни. Книга захватила и держала меня. Я писал и думал, что книга обретет очертания романа сама собой. Как любой молодой человек, я находился под сильным влиянием писателей, которых почитал великими. Одним из ведущих литераторов в то время был м-р Джеймс Джойс со своей книгой «Улисс». Роман, который я писал (я это знаю точно), создавался под влиянием «Улисса», но все же, я думаю, более существенную роль играли мощная энергетика и огонь моей юности. Как и м-р Джойс, я писал о том, что знал сам: об обычной жизни, которая была знакома мне с детства. Но, в отличие от м-ра Джойса, у меня не было литературного опыта. Мои сочинения никогда прежде не публиковались. Мои сведения о писателях, издателях, книгах — обо всем этом невероятно далеком мире — были почти такими же романтически нереальными, какими они были тогда, когда я был ребенком. И все же это была моя книга, мои живые персонажи, краски, погода, вселенная, которую я создал, — я был одержим ими, писал и писал неистово, писал в таком ярком пламени, как пишет тот, кто никогда не будет опубликован, но он все-таки уверен, что все будет хорошо — и все должно быть хорошо. Это курьезный момент, о нем тяжело рассказывать, но каждый, кто пробовал писать, легко поймет, о чем я говорю. Я желал славы, как всякий пишущий юноша должен желать ее, и в то же время слава казалась мне яркой, сверкающей и очень сомнительной вещью.

Книга была закончена на двадцать восьмом году моей жизни. Я не знал ни издателей, ни писателей. Моя близкая подруга взяла огромную рукопись — там было около 350 тысяч слов — и отослала издателю, с которым была знакома.

Через несколько дней, неделю или две, я получил письмо от этого человека, в котором он сообщил, что моя книга не может быть опубликована. Суть сводилась к следующему: год назад его издательство напечатало несколько книг наподобие этой, и все они провалились в продаже; и еще — книга в нынешней форме настолько любительская, автобиографичная и дилетантская, что никакой издатель не станет рисковать, чтобы издать ее. Тогда я был настолько подавленным и уставшим, что иллюзия созидания, поддерживавшая меня два с половиной года, вдруг исчезла, и я поверил этому человеку. В то время я работал преподавателем в одном из крупных нью-йоркских университетов и, когда учебный год закончился, собрался и уехал за границу. И только после того, как я пробыл за рубежом почти шесть месяцев, из Америки — уже от другого издателя — пришли новости: он прочитал мою рукопись и желал поговорить со мной как можно скорее.

Я вернулся в Нью-Йорк в первый день Нового года и на следующий день позвонил издателю. Он спросил меня, смогу ли я прийти побеседовать к ним в контору. Я тотчас же отправился по указанному адресу и вышел оттуда с подписанным контрактом в одной руке и чеком на пятьсот долларов — в другой.

Впервые, насколько я помню, нашелся кто-то, кто прямо сказал мне, что всё, что я написал, стоит не более пятнадцати центов. Я вышел на улицу и оказался в толпе мужчин и женщин, беспрестанно фланирующих вдоль Пятой авеню и 48-й улицы, а в следующий момент обнаружил себя на 110-й улице. С того самого дня я так и не вспомнил, как проделал этот путь.

Следующие шесть или восемь месяцев я преподавал в университете и работал над рукописью книги вместе с тем редактором. Книга вышла в октябре 1929 года. То, что получилось, все еще содержало элементы фантастического страха и нереальности, которые настигли меня впервые в Лондоне, когда я только начал писать книгу, в ту самую ночь, когда я лежал в своей комнате, заложив руки за голову, и спрашивал