Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

мгновение можно было увидеть их лица, ужасно неподвижные, все поднятые и обращенные к кораблю. Это все: их слова исчезли, вся память о движениях, которые они производили, также исчезла; остались в памяти только их молчание и неподвижные лица, поднятые в призрачном свете утраченного времени; кто-нибудь увидит их когда-нибудь, тихих и неподвижных, как они скользят в темноте по реке времени; кто-нибудь увидит их в ожидании у большого борта корабля… Молчаливые и обреченные умереть, их серьезные белые лица подняты в едином ожидании к кораблю и к тихому ряду пассажиров на палубе, который тоже смотрит на них в ответ тем же серьезным и спокойным взглядом. Эта молчаливая встреча есть сущность всех встреч в жизни людей: в тишине слышится медленное, печальное дыхание человечества, и можно познать человеческую судьбу.

— О, смотри! — вскричала женщина снова. — О, смотри! Есть ли, было ли на земле когда-нибудь что-нибудь более красивое?

Огромный нависший утес корабля мягко тянулся над ней. Она повернула маленький, разрумянившийся цветок своего лица и увидела наклон, и размер, и размах огромного носа корабля, и музыка наполнила ее. Она подняла маленький, разрумянившийся цветок своего лица и увидела множество людей, таких маленьких, таких одиноких, молчаливых и сосредоточенных, которые согнулись над ней, глядя через крутые поручни судна. Она обернулась и увидела людей вокруг нее, стремительно ткущийся узор человеческой толпы, смещение форм, и потом она увидела свет, древний сумеречный свет, которые падал на побережье вечером, и тихие воды, покрасневшие от света угасающего дня, и услышала неземной крик чайки; и чудо наполнило ее. И странная, смертная боль красоты, тоскливое стремление произнести то, что невозможно высказать словами, понять то, что не может быть понято, схватить и удержать навсегда то, что ускользало в тот момент, как она только клала руку на него.

— О, эти люди здесь, — вскричала она высоким голосом… — Этот корабль!.. Боже мой! Ах, что я могла бы рассказать вам всем! — воскликнула она с негодованием. — То, что я знаю, то, что скрыто внутри меня, вот здесь! — она ударила себя в грудь сжатым кулачком. — О том, каковы на самом деле вещи, как они случаются, и о красоте и ясности Творения… Но никто никогда не спрашивает меня! — закричала она с негодованием. — Эта замечательные вещи, что происходят внутри меня все время, и никто никогда не хочет знать, как они происходят!

Она стояла, глядя на свою подругу обвиняющим взглядом, маленькая фигурка, полная прелестного возмущения; потом заметила улыбки людей и смех ее спутницы, и ее собственное лицо вдруг озарилось улыбкой: откинув голову назад, она была охвачена внезапным, подобным штормовому ветру, весельем, и издала сочный, богатый девичий вскрик триумфа и восторга.

И все же, даже когда она смеялась, ее вновь и вновь пронзала старая боль удивления, старая тоска невыразимого желания; она видела много людей, таких одиноких и тихих, и целеустремленных, и корабль, огромный и внезапно нависающий над ней в древнем вечернем свете, и так по-прежнему с удивлением вспоминала: «Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его?»[243]

Ах, как странно и красиво, думала женщина, как же я могу вынести эту невыносимую радость, музыку этой великой непроизносимой песни, боль этой невообразимой славы, которые наполняют мою жизнь до отказа и которые не позволяют мне говорить! Это слишком сложно, слишком трудно, невыносимо, чувствовать, как великолепное вино бродит в моем сердце, дикая, странная музыка бьется в горле, торжество этой последней совершенной песни, которая вечно болит там. на краю запаса слов, и для которой нет слов, чтобы спеть ее! О, волшебные моменты, которые так идеальны, неизвестны и неизбежны! Как это прекрасно, стоять здесь, у огромного борта этого судна, здесь, на огромном последнем краю вечера, и возвращаться с неподвижным удивлением в сердце, и знать только то, что мы наполнены тобой, о время!

И посмотрите, как они все там собрались, опираясь на поручень, высоко над нами, там, у огромного борта корабля, все люди, молча, одиноко, и так красиво — странные братья в этом путешествии, случайные фантомы горькой краткости наших дней… И этот молодой человек — потому что именно тогда Эстер увидела Юджина впервые — который наклонился вниз там, одинокий, худой и полный тайн, перегнулся через поручень и смотрит в ночь… Почему ты там один и где твои друзья?

Ах, тайный и одинокий, думала она, какой худой, должно быть, от голода, и как он полон жестокой гордостью, и как он горит невозможным желанием, как он наклоняется у борта корабля и смотрит в ночь. Как он дик, молод и глуп и всеми покинут, и его глаза полны голодом, его душа томится жаждой, его сердце умирает от неутолимой тоски, и он опирается там на поручень и мечтает какие-то свои великие мечты, он без ума от любви и жаждет славы, и он так жестоко ошибается — и одновременно так прав!.. Ах, видите, думала она, этот дикий легкий огонь у него на лбу — такой яркий, такой горящий, такой красивый… О, страстный и гордый! Как это похоже на дикую, потерянную молодую душу, как он похож на моего дикого потерянного отца, который никогда не вернется!

Он обернулся и тогда увидел ее, и, обнаружив ее, растерялся, и, растерявшись, выдал себя, и, глядя на нее, он видел только увядающее мгновение, только милый образ женщины, которой, возможно, она была и чью жизнь он наблюдал. Он не знал ничего: он знал только, что с этого мгновения его дух был пронзен ножом любви. С этого момента он никогда больше не терял ее окончательно и никогда больше не обретал в себе одинокую, дикую целостность молодости, которой когда-то обладал. В момент их встречи эта гордая неприкосновенность молодости была сломана и уже никогда не могла быть восстановлена.

В момент их встречи она попала в его жизнь посредством какой-то тёмной магии, и, прежде, чем он что-либо понял, она уже билась в токе его крови, а после этого как-то, он даже не смог понять, как именно, она украдкой пробралась в сосуды его сердца и населила пустынную, нерушимую обитель его одинокой жизни; словно великая любовная воровка, она тайно прокралась в святая святых его души и стала частью всего, что он делал и говорил, и чем он был, и посредством этого вторжения смогла коснуться всех прелестей, к которым он мог прикоснуться сам; посредством этой странной и тонкой любовной хитрости смогла впредь разделять с ним все, что он мог чувствовать или