Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Корабль вселял радость напрямую в спинной мозг. В его невероятной реальности он стал сказочным гостем из другого мира, существом чудовищным и волшебным, чужим, неведомым для этих печальных берегов; ибо он был сделан для того, чтобы блистать в суровом, резком воздухе более молодой, ликующей земли.

Конечно, он был также сделан для того, чтобы приставать к берегам на всем свете, мощно бороздить меридианы и параллели земного шара, приближать к себе континенты, пожирать море и землю; он был сделан, чтобы ходить под европейскими небесами, как какой-то незнакомец из другого мира, чтобы его огни горели странно и неправдоподобно в тусклом, сером воздухе Европы, пульсируя и светясь под мягким, влажным европейским небом. Но он был только лишь изумительным чужаком там — яркой, украшенной драгоценными камнями игрушкой. Этот корабль определенно, несомненно, прекрасно происходил только лишь из одного места на земле, и только в этом одном месте его могли полностью видеть и понимать, только в этом одном месте он мог скользить к своему истинному, назначенному, царственному положению.

Это место было Америкой; это место было вблизи американского побережья; это место было на подходе к американскому континенту. Это место, окончательное и абсолютное, было портом, к которому корабль был приписан: сказочная скала жизни, гордый город с мачтами парящих башен, который был словно бы брошен в львиную пасть океана. И когда американцы, которые теперь приближались к кораблю на пыхтящем маленьком катере, увидели этот знак на нем, они посмотрели на него и узнали его мгновенно; они почувствовали некое беспокойство меж своих бедер, и сама их плоть заволновалась.

— О, смотри! — вскричала вдруг одна женщина, указывая на корабль, чей огромный и сверкающий борт теперь возвышался над ними. — Разве это не прекрасно! Боже, но какой же этот корабль большой! Как ты думаешь, мы когда-нибудь вообще увидим океан, пока будем плыть?

— Первое, что я собираюсь сделать, дорогая, это найти свою койку, — сказала ее спутница с томной усталостью в голосе. Высокая и чувственная еврейка, она сидела на куче багажа, покуривая сигарету, бесстыдно скрестив свои длинные ноги: равнодушно, тускло тлеющим высокомерным взглядом она рассматривала толпу пассажиров на трапе.

Другая женщина никак не могла успокоиться: ее розовое лицо горело от возбуждения в преддверии путешествия, она снова и снова нервно крутила кольцо на пальце и бегала оживленными мелкими шажками туда-сюда среди куч багажа.

— О, вот! — воскликнула она внезапно в сильном волнении, указывая на чемодан, погребенный в самом низу одной из куч. — О, вот! — снова закричала она «на публику». — Это один из моих чемоданов! Где же остальные? Кто-нибудь может найти другие мои чемоданы? — вопрошала она резким, протестующим голосом, обращаясь к одному из носильщиков, миниатюрному, но мускулистому мужчине с пышными усами. — А? — жалобно переспросила она, поднимая маленькую ручку к уху, пытаясь расслышать его бурную успокоительную речь на французском.

Она повернулась к своей спутнице и запротестовала:

— Никак не могу заставить их сделать хоть что-нибудь. Они не обращают никакого внимания на то, что я говорю! Я не могу найти свой чемодан и две из моих сумок. По-моему, это самое страшное, с чем мне когда-либо приходилось сталкиваться. А ты как думаешь? А? — она снова подняла маленькую руку к уху, поскольку, очевидно, была несколько глуха: ее маленькое розовое личико разрумянилось до пунцового цвета от волнения и серьезности; в ее голосе, манерах, ее презрительном высокомерии было что-то неудержимо комичное, и ее спутница вдруг начала смеяться.

— О, Эстер! — возмутилась первая дама. — Господи! — а затем остановилась так резко, как будто не знала, что тут еще сказать.

А Эстер была прекрасна! Действительно прекрасна; у нее были глаза голубки.

Теперь прекрасное лицо этой женщины, как некий редкий, богатый и яркий элемент, сияло среди всех прочих лиц путешественников, которые, пока обслуживающее судно кружило и подходило к кораблю, пристально уставились в едином порыве на огромный корпус, который надвинулся на них с подавляющей необъятностью.

Огромный корабль распростер над всеми свое могучее заклинание: большинство из этих людей много путешествовали, и все же этот огромный корабль поймал их в сети своего волшебного свечения, захватил и взволновал их своим присутствием, как маленьких детей. Путешественники стояли там, молчаливые и решительные, и когда маленький катерок проскользнул рядом с большим кораблем, они застыли с поднятыми лицами; и на мгновение стало так странно и грустно видеть их таких, с одиночеством и тоской в глазах. Их лица были как маленькие поднятые вверх белые пятна; они мерцали в густеющей темноте светящимися проблесками: что-то было маленькое, обнаженное и одинокое в мерцании этих лиц, а вокруг них была огромная вечность моря и смерти. Они слышали время.

Ибо если, когда люди умирают, они могут вырвать хоть один момент из темноты, в которой тонет их рассудок, если сможет остаться хоть один живой момент во всем темном и таинственном лесу, то это вполне может быть воспоминание о таком моменте, как этот, которое, хотя вряд ли имеет логическое значение, все же на мгновение загорается так ярко в памяти умирающего, как некое резюме и символ судьбы человека на земле. Угасающая память забудет, что тогда говорили пассажиры, забудет тысячу полутонов и оттенков этого живого момента, но погруженная в странный, коричневый свет времени, эта сцена снова загорится в памяти на мгновение с решительным молчанием: темнота упала на вечную землю, огромный корабль, как чудовищный гость, сияет над водой, и на обслуживающем катере лица путешественников поднимаются вверх, как цветы, в каком-то пристальном и скорбном экстазе — они устали от путешествия, они долго бродили в чужих городах среди странных языков и лиц и притом не оставили даже следа своего ни в каком городе.

Их души обнажены и одиноки, они чужие на земле, и многие из них ищут и мечтают найти место, где они, уставшие от путешествия, смогут найти покой, где уставшие от поиска смогут перестать искать, где будет мир и спокойная жизнь и нет сумасшедшего желания. Где усталому найти покой? По какому берегу сможет странник в конце концов вернуться домой? Когда же он перестанет двигаться слепой ощупью, испытывать ложные порывы, бесплодные амбиции, которые становятся презренными, как только их достигают, когда закончится тщетное состязание с призраками, сумасшедшая агония мозга и духа во всей суете и яркости жизни, пыль и шум, грохот, крики, идиотская монотонность улиц, бесплодное изобилие, больное чревоугодие и жажда, которую невозможно утолить?

Путешественники выходили из одной темноты, чтобы погрузиться в другую темноту, и на