Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

столь сияющими и пропорциональными, как какой-нибудь безупречный античный храм, и такими далекими от мира, где он жил, похожими на прочитанные им басни, мифы и легенды. Между тем земля, по которой он теперь шел, была проникнута живыми тонами и погодой настоящей жизни.

Мир Гомера был миром первого света, солнечного света, миром утра: море было темно, как вино, чистый свет цвета золота и сапфира падал на стены Трои, сияющая бездонная чистота света исходила из глаз Елены — этой лживой, роковой, невинно испорченной, посеявшей столько разрушенья на земле, как никакая другая женщина. Свет, который омывал Навсикаю и ее девиц, был золотой и хрустальный, как и поток, в котором они купались, такой же яркий и чистый, как их конечности, такой же полный сияющей радости, как утро на земле; и даже свет мести и разгрома страшных фурий, который падал на обреченную, полусумасшедшую фигуру Ореста, был фатальным, как кровь, неустанным, как античная трагедия, бесцветным, как судьба.

И в образах более позднего времени, в Афинах в период начала письменной истории человечества, Перикла и Платона, и времени войн со Спартой, сцены истории купались в этом лучистом и совершенном свете, в этой идеальной погоде. В теории Юджин знал, что тогдашние люди состояли из живой, дышащей плоти и обладали всеми ошибками и несовершенствами смертных. И все же, когда он пытался думать о трущобах в Афинах, о людях с плохими зубами, прыщавой кожей, мутным грязным цветом лица, о заболеваниях, грязи, убожестве среди них, о миллионах усталых, унизительных, пыльных, потных моментов их жизни, он не мог такого представить. Даже человеческое горе, боль и проблемы принимали оттенки и вид классического совершенства, трагического величия; и все чувства, все элементы измученного многострадального клубка человеческой жизни принимали логичные шаблонные обличья и заранее предрешенную судьбу.

Свет, который падал на них, был золотым и сапфировым и похожим на дивное пение, или зловещим и судьбоносным, как определенная и неумолимая гибель, но меж тем сейчас Юджин шел по этому пляжу, и был один из классических периодов на этой земле, и все было совсем не так, как он пытался себе это представить, и все же было знакомо, как если бы он знал эту землю всегда.

Не было никакого золотого и сапфирового света: было тепло и душно, и в воздухе носилось ожидание какой-то тревожной, переменной и ликующей угрозы, ожидание обещанного, пахнущего серой шторма, беременность некой тайной, открытием; и все это касалось души человека сотнями тревожных элементов и нюансов погоды, тысячами теплых и плодоносных запахов земли и моря, которые наполняли душу человека восторгом пророчества.

И море тоже не было ни лирическим сине-золотым, ни винно-темным в своей волшебной целостности и гармонии: море было темным и душным, как небо, что изгибалось над ним, мутно-зеленым, густым, молочным; оно тихо катило свои волны и разбивало их о пляж, столь же полное неосязаемых пророчеств, как здешняя земля и воздух.

Он не знал причин своего пребывания там, и все же он знал, вне всякого сомнения, что он появился там с определенной целью, что кто-то ждал его, что самые большая радость и торжество, которые он когда-либо знал, ждали его в конце этой славной встречи.

CI

В том же году, в июне, одним прекрасным днем Юджин сидел за столиком перед входом в небольшое кафе, расположенное на тихой мощеной площади древнего города Дижон. Он был на пути в Париж из Италии и Швейцарии и остановился здесь, повинуясь внезапному желанию, вспомнив, что этот город был столицей старинного королевства Бургундия — название, которое с детства вызывало в его сознании какую-то особую зеленую магию, образы прекрасной, утопающей в зелени страны, полной благородными винами, и едой, и золотыми сонными легендами о древних войнах и героях, прелестных женщинах, храбрости и рыцарственных поступках.

Он не разочаровался: старый город с его старинными дворцами, изношенными и замызганными фасадами — символами забытой мощи, историческая архитектура, прекрасная, зеленая земля, сочная, знакомая зелень близких и в то же время будто заколдованных гор пробудили в нем все старые сонные золотые легенды, обещания прекрасной сказочной страны, цветущей и изобильной.

Он был здесь уже три дня, утонув в потоках живой зелени и золота, добровольно сдавшись в плен времени, употребляя благороднейшие вина и прекраснейшие образцы кулинарии из всех, какие он когда-либо знал. После скучной швейцарской кухни еда и вино Бургундии были хороши до крайности; и все — старый город, прелестная зеленая сельская местность, и холмы — снова заставили зазвучать в его сердце музыку, которая воплощала зелено-золотую магию мечты его детства — Франции.

Теперь он сидел за столом перед небольшим кафе, уже созерцая с медленной, сибаритской задумчивостью свою полуденную трапезу в древней, известной гостинице, где за восемнадцать франков можно получить совершенно невероятный обед — целую череду вкуснейших национальных блюд, которые он видел только в своих сладких мечтах, но никогда не думал найти за пределами снов или легенд, да еще и в городке настолько крохотном, как этот.

Когда он размышлял об этом райском уголке гурмана с чувством удивления и неверия, воспоминания о сотнях маленьких городов и городов в Америке вернулись к нему, вместе с отвратительными, вызывающими несварение желудка воспоминаниями о тамошней еде: жирной, прогорклой, переваренной, черствой, порченой, истощенной еде греческих ресторанов, закусочных, кафе и железнодорожных столовых — еде, которая поспешно проглатывалась и отправлялась в желудок, навстречу неизбежным страданиям от несварения, смытая вниз по пищеводу судорожными глотками кислого, водянистого кофе.

Да, даже благородная еда и вино вносили свой вклад в магию этого древнего места; и вдруг Юджина снова пронзил старый голод, который преследует и терзает всех американцев, — голод лучшей жизни — покончить со слякотью, незрелостью, кислятиной, с бедностью и зияющей нищетой, получить из великих полей всей земли и Америки наше богатое наследство: великолепие, легкость и изобилие, хорошую еду, чувственную любовь, благородную кулинарию, тепло лучистых красок вина, пульс крови; покончить со страданиями, горечью, голодом и беспорядком, почить на груди вечного изобилия — и получить наконец наследство, сулящее ликование и радость навсегда, наследство, которое некий мерзкий, разъедающий яд нашей жизни — о, горькая загадка, что же это такое! — ранее отнял у нас.

Пока он размышлял об этих вещах, сидя перед кафе и глядя вдаль сквозь тихую площадь и выбеленную мостовую, ударил колокол, возвещая полдень. Медленно начали бить громадные часы в старом городе. В прохладной, темной церкви, которую он видел накануне, веревка, завязанная узлами на концах, свисала