Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

несопротивляющегося ужаса, с готовностью остановив все свои силы и возможности сопротивления, как какое-то маленькое существо, попавшее в плен к огромной рептилии, зачарованное гипнотическим ритмом движений ее головы и тупым, ядовитым заклинанием ее взгляда.

Он непрерывно двигался по голому, проклятому ландшафту, под голым и проклятым небом, чувствуя себя изгнанником в центре планетарного масштаба пустоты, как будто ему, как и его вине и стыду, не было места ни среди живущих, ни среди погибших и исчезнувших. В этой пустоте не было ни молниеносной мести, ни милости погребения, не было ни тени, ни жилья, ни кривизны, ни изгиба, ни холма, ни дерева, ни лощины. Среди земли, воздуха, неба и безграничного горизонта был только один огромный открытый глаз, неисповедимый и обвиняющий, от которого не было спасения и который погружал беззащитную душу молодого человека в бездонные глубины позора.

А потом видение исчезло, и вдруг, без перехода, с той резкой внезапностью, какая бывает в снах, он оказался в узком каньоне улицы, бесконечно шагая по бесконечным тротуарам, где не было ни лиц, ни шагов, кроме его собственных, ни глаз, ни окон, ни двери, куда бы он мог войти.

Во сне ли, или в реальности — непонятно: он шел через суровую и бесконечную непрерывность одной из этих коричневых каменных улиц, которыми была застроена большая часть города пятьдесят лет назад и от которой еще остались длинные ломаные куски и фрагменты. Эти улицы, даже если бы кто-то зашел туда бодрствующий и энергичный, во всей полноте здоровья и здравомыслия, под живым и прагматичным светом полудня (не говоря уже о юноше, ошеломленном алкоголем, который пришел туда пустынной ночью), имели вид каталептически ужасный, вид неземной нереальности, как будто некий великий маньяк от архитектуры задумал и выстроил один суровый, уродливый, угловатый коричневый образец, а затем копировал его без изменений, в бесконечности и безграничности повторений, с безумной и безмерной настойчивостью идиотского однообразия.

И он вечно шел по такой улице, под коричневым роковым светом, который падал на него. Он шел по улице, он искал там дом, который был его собственным домом; искал дверь, в которую он знал, что должен войти; искал кого-то, кто ждал его в доме, и милосердную дверь в темной стене, чтобы дать ему прибежище, укрыть от огромных глаз неприкрытого стыда, которые постоянно искали его, смотрели на него. Он вечно шел по улице и искал среди безрадостных, молчаливых домов один, который он знал и забыл; он вечно бродил вдоль бесконечных и неизменных фасадов улицы, и никогда не находил его, и в конце концов слышал некий колоссальный свистящий шепот, всеобъемлющий заговор приглушенного непристойного смеха, насмешки тысяч злых глаз, которые выглядывали в тишине из окон этих мрачных домин и которые он никогда не мог найти или увидеть; и он вечно ходил по улицам один, и слышал колоссальный тайный шепот и смех, и купался в бездонных глубинах бессловесного стыда, и никак не мог найти дом, который он потерял, и дверь, которую он забыл.

Как-то раз он сидел в Марселе, за столиком на террасе кафе со смешным названием «Canebière»[239], когда увидел их. Вдруг над всей быстрой, громогласной, оживленной толпой посетителей кафе он услышал знакомый, странного тембра голос Старвика и, обернувшись, увидел их сидящих за столом буквально метрах в трех от него. Старвик как раз повернулся к Элинор и что-то говорил спокойно, своим обычным тоном печальной, но непринужденной серьезности, которым он часто предварял какие-нибудь свои шуточки. Юджин увидел, как румяное лицо Старвика еще больше заливается краской и раздается его булькающий смех, и в ответ тяжелые плечи Элинор тоже начинают дрожать; и вот услышал ее высокий, изумленный, протестующий веселый вскрик. Энн сидела, слушая их, как обычно, темная, молчаливая, угрюмая и решительная: ее длинная тонкая рука покоилась на шее большой собаки, которая спокойно восседала рядом с ней, и время от времени вдруг ее темное угрюмое лицо освещалось той редкой сияющей улыбкой, которая мгновенно озаряла ее черты благородной красотой.

Мир закачался перед ним, как будто разбитый сильным взрывом: вся его жизнь, казалось, взорвалась единым махом, и он сидел, уставившись на них, слепой, онемевший, опустевший, выпитый до состояния полой оболочки и сознавая только одно ощущение — ощущение ужасного страха, что они повернутся и увидят его, и одновременно ужасный страх, что они не увидят. Они не повернулись и не заметили его: они были полностью поглощены друг другом, и Юджину казалось, что они забыли его полностью, как если бы никогда и не знали его, и он вдруг ощутил кошмарную досаду при виде их свободной веселости, горькую тоску отчаяния при виде их ликующего смеха. У него было сейчас только одно слепое и непреодолимое желание: уйти от них, уйти незамеченным, уйти куда-нибудь — в любое другое место, — чтобы избежать страдания встречи, неприкрытого стыда откровения. Он подал знак официанту, расплатился, быстро пробрался среди столиков и смешался с шумной толпой, которая всегда роилась на тротуаре. Он слепо отвернул лицо от них и помчался вперед. Ему казалось, что он услышал крик Старвика, что Фрэнк узнал его, и его зовущий голос мерещился Юджину среди тысячи смешанных голосов толпы, и как будто одержимый дьяволом, он слепо опустил голову вниз и побежал.

С некоторых пор его жизнь пришла в такое состояние, которое если и не было само по себе безумием, отличалось от безумия только наличием какого-то спокойного понимания, наблюдающего за течением времени и за собственными действиями с бессильной отстраненностью зрителя во сне. Теперь, после этой встречи со своими потерянными тремя друзьями, Юджин утратил и эту способность к отстраненному наблюдению. В последующие недели он окончательно попал в плен странного периода времени, в котором его жизнь проходила как некий дурной сон, и позже он был совершенно не в состоянии вспомнить, что он делал, как он жил, куда он ходил в этот период, как если бы он находился под мощным и полным гипнозом. Он лишь смутно осознавал, что произошло, чувствуя цепенящее чувство ужасной катастрофы, как может чувствовать утопающий или пациент, которому ввели наркоз и который теперь истекает кровью под ножом хирурга. У него оставалось слепое осознание, что какое-то своего рода центральное управление его жизни и разума было взорвано, что он потерял контроль и летел куда-то вниз, как только что разлетевшийся на куски самолет, и что он ничего не может сделать, чтобы спасти себя, что он не может вернуть контроль над своей жизнью, что он не