Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

— Тогда я постараюсь помочь вам попасть туда, — быстро сказала она. — Сколько вам нужно?

— По-моему, билет третьего класса отсюда до Парижа стоит семнадцать франков, — сказал он.

— А у вас есть — сколько? Девять шестьдесят пять? — Она быстро сосчитала в уме, немного помолчала, а затем, с решительным видом и слабым румянцем болезненного смущения, который залил ее иссохшие щеки, когда она думала о стоящей перед ней неприятной задаче, продолжила: — Если вы подождете здесь, я пойду вниз и посмотрю, как я смогу вам помочь с этими людьми… Я не знаю, — коротко сказала она, и ее слабый румянец усилился, — но я постараюсь.

Она оставила его, и он услышал голоса внизу, смешавшиеся в быстром и возбужденном споре. Через десять минут старая графиня вернулась. В руке она держала десятифранковую купюру.

— Вот, — сказала она, подавая ему деньги. — Плюс к тому, что у вас есть, этого будет достаточно, чтобы доехать до Парижа. Я специально спросила. Кстати, поезд отходит через двадцать минут. Ну же, мой мальчик, — быстро сказала она, взяв его за руку, — вам нужно идти. У вас остается в обрез времени, чтобы купить билет и сесть на поезд. Вам совершенно некогда терять время зря.

Он был удивлен и разочарован скудной точностью занятых ею денег: он ничего не ел целый день, и вдруг, без свободных средств и с перспективой неопределенно долго поститься, он почувствовал ужасный голод. Теперь настала его очередь краснеть от смущения, он затруднялся начать говорить и через некоторое время нерешительно сказал:

— Интересно, эти люди могли бы дать мне бутерброд? У меня с утра во рту маковой росинки не было…

Она не ответила, он увидел, как слабый румянец на ее желтушных щеках снова усилился, и, уже чувствуя себя неловко за дополнительные неприятности, которые доставила его просьба, он быстро сказал:

— Нет, это не имеет значения. Я поем, когда доберусь до Парижа. Кроме того, сейчас не время, так или иначе. Мне нужно сесть на этот поезд.

— Да, — сказала она быстро, с облегчением. — Я думаю, вам надо торопиться. Так будет лучше… А теперь, мой мальчик, поспешите. Вам совершенно некогда терять время зря.

— Прощайте, графиня, — сказал он, взяв ее за руку и вдруг почувствовав к этой старой, одинокой, без гроша в кармане женщине самую глубокую симпатию и уважение, которое он когда-либо чувствовал к ней. — Вы действительно были моим другом. Мне жаль, что я навлек на вас все эти неприятности. Я пришлю вам деньги, когда займу их в Париже. Прощайте же, и удачи вам.

Когда она ответила, ее голос был тих, старые глаза печальны и спокойно покорны:

— Ах, — сказала она, — я боялась, что это случится с вами. Я знаю так много американцев — они все такие безрассудные, такие экстравагантные, они совсем не следят за своими деньгами… Прощайте, мой мальчик, — тихо сказала она, сжимая его руку. — Позаботьтесь о себе и не попадайте больше ни в какие неприятности… Дайте мне потом знать, все ли с вами хорошо… Прощайте, прощайте. …Ах, вы так молоды, так молоды! Однажды вы узнаете… Прощайте, Бог да благословит вас, а сейчас вы должны спешить. Прощайте. Прощайте!

Она последовала за ним: он быстро пошел вниз по лестнице, и, стоя на лестнице, наблюдала, как он уходил. Его чемодан стоял перед конторкой, где он мог легко забрать его: Ивонн и мадам Ватель молча ждали в офисе. Ивонн не сказала вообще ни слова, а когда он заговорил с госпожой Ватель, она чуть склонила голову и холодно сказала:

— Мсье…

Он схватил чемодан и направился с ним к двери быстрой подпрыгивающей походкой. В дверях он остановился, повернулся и увидел графиню, все еще стоящую на лестнице и глядящую на него старыми, грустными глазами.

— Прощайте, — закричал он ликующе. — Прощайте, графиня!

— Прощайте, мой мальчик, — ее голос был таким усталым, старым и грустным, что он едва слышал ее.

Юджин быстро перешел от отеля через площадь и побежал по направлению к вокзалу, к поезду.

Всю вторую половину дня поезд с ревом ехал по тучной, плодородной сельской местности, по направлению к Парижу. Позднее солнце пробилось сквозь рваные облака золотыми лучами: его свет был как своего рода дикое, сияющее пророчество весны. В купе его единственным спутником был молодой солдат: мальчик лет восемнадцати, высокий, неуклюжий, с большими кистями, стопами и конечностями, который выглядел даже еще более неуклюжим, чем он на самом деле был, в своей армейской обуви на толстой подошве, в сине-оливковой форме и с длинными тощими лодыжками, грубо замотанными полосками оливковой ткани.

У мальчика было дружелюбное оливковое лицо, немного прыщавое, и растрепанные нестриженные волосы, он постоянно болтал, был дружелюбно равнодушен к иностранному акценту своего спутника и по-доброму словоохотлив; голос у него был хриплый, мальчишечий.

После обеда он начал распаковывать какие-то свертки и пакеты, доставая их из ошеломляющего багажа военного снаряжения, которое он вез с собой. Из кармана своего пальто он торжественно вытащил огромную банку сардин. Из пакета он достал гигантскую бутылку красного вина и с той же серьезностью начал разворачивать газету, доставая из нее почти метровый хрустящий багет.

Затем, с той же решительной сосредоточенностью, он открыл банку сардин, откупорил бутылку вина, сделал хороший первый глоток, достал складной нож с очень острым на вид шестидюймовым лезвием и, удерживая хлеб, зажал его между коленями и начал обратным движением резать хрустящий хлеб на аккуратные солидные кусочки. Закончив с этим, он положил багет в сторону, торжественно пронзил огромную сардину своим блестящим ножом, положил ее на кусок хлеба и, вознаградив себя еще одним хорошим глотком красного вина, начал жизнерадостно употреблять получившийся бутерброд по прямому назначению, продолжая слегка придушенную, но совершенно невозмутимую беседу со своим спутником.

И его попутчик, глядя на эту грубую, но аппетитную пищу, опять почувствовал муки голода, которые пробудились в нем с такой сумасшедшей настойчивостью, что все его изголодавшееся желание, должно быть, было написано на его тоскливом лице и в его жадных глазах. Во всяком случае, молодой солдат, все еще с набитым ртом, произнес несколько невнятных, но дружественных звуков, из которых было понятно только слово «Mangez! Ешьте!», вдруг сунул хлеб, бутылку, нож и банку сардин своему измученному голодом спутнику и с жестом грубого поощрения хрипло повторил:

— Mangez![231]

Попутчику не потребовалось второго приглашения. Он с жадностью набросился на сардины, вино и хрустящий багет; потом они оба сидели и с энтузиазмом насыщались, время от времени издавая сдавленные приглушенные звуки и ласково улыбаясь друг