Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

мы такие, брат мой? Мы призрачная вспышка горестного желания, призрачное фосфорное мерцание бессмертного времени, краткость дней, осененная вечностью земли. Мы невыразимое высказывание, ненасытный голод, неутолимая жажда; похоть, что разрывает наши сухожилия, взрывает наши мозги, заражает болью и гнилью наши внутренности, разрывает наши сердца на части. Мы прихотливый изгиб страсти, минутное пламя любви и экстаза, сухожилия яркой крови и мучений, потерянный крик, музыка боли и радости, призраки кратких, острых часов, почти захваченная красота, шепот демона из неовеществленной памяти. Мы просто болваны времени.

Кто мы такие, брат мой?

Мы сыновья нашего отца, чье лицо мы никогда не видели; мы сыновья нашего отца, голос которого мы никогда не слышали; мы сыновья нашего отца, к которому мы взывали в поисках силы и утешения в нашей агонии; мы сыновья нашего отца, чья жизнь, как и наша, была прожита в одиночестве, в глуши; мы сыновья нашего отца, которому, и только ему одному, мы можем поведать странное, темное бремя нашего сердца и духа; мы сыновья отца нашего, и мы будем всегда идти по его следам.

XCVIII

Он едва осознавал, как долго он оставался в Туре, подвешенный, застывший в этом отрезке времени и воспоминаний, он, казалось, отделился не только от бесконечных отношений, которые связывали его с прошлым, но от всех проектов и идей, которые он придумал на будущее. День за днем он оставался в своей маленькой комнатке над мощеным двором гостиницы; там же он ел еду, выходя лишь с наступлением темноты, чтобы поесть и выпить в кафе, гулял по улицам, один или два раза посещал местных проституток, и, наконец, возвращался в свою комнату, чтобы писать яростно, на протяжении многих часов, чтобы затем, вытянувшись в постели, пригвоздить себя к скале чуткого сна, и вновь переживать огромные, бескрайние образы ночи, в беспокойном, коматозном, гипнотическом состоянии.

Однажды утром он проснулся в шоке от осознания и предчувствия какого-то бедственного невезения. В первый раз за несколько недель ему пришла в голову мысль о состоянии его финансов, он ощутил какую-то тревогу, беспокойство о будущем. Он пересчитал свои деньги с лихорадочной поспешностью и обнаружил, что у него осталось всего лишь меньше 250 франков. Несколько секунд он сидел на краю кровати, держа маленькую пачку банкнот в руке, ошеломленный и сбитый с толку неожиданным осознанием того, что его финансы исчерпаны, и совершенно не зная, что делать. Ему как раз должны были выставить счет за неделю пребывания в гостинице; он тотчас же отправился к администратору и попросил его. Еще один поспешный подсчет сказал ему, что, когда он заплатит по счету, останется менее двадцати франков.

Он никого не знал в Туре, к кому он бы мог обратиться за помощью, один взгляд на безупречное, полное холодной учтивости женское лицо, жесткое, темное, типично галльское, за стойкой отеля — базальт глаз, сросшиеся брови, — рассказал ему, что он скорее выжмет молоко и мед из булыжника, чем извлечет хоть грамм милосердия и помощи из ее гранитной твердой души. Мадам сдвинула брови, черные глаза холодно сузились, полные жесткости и недоверия: еще до того, как Юджин заговорил, он увидел, что она прочла по его лицу историю его взбалмошной расточительности и что с этого момента ее подозрительная, жестокая, жадная душа отвернулись от него с той добродетельной неприязнью, которую такие люди чувствуют по отношению к безденежным клиентам. И потому, когда он заговорил, он вынужден был сказать ей, что уезжает в тот же день, она бесстрастно склонила смуглое черствое лицо, ответила: «Oui, мсье», и спросила, не будет ли он любезен освободить свою комнату к полудню.

Юджин приехал на железнодорожную станцию и посмотрел таблицу тарифов и расстояний. На протяжении всего периода его пребывания в Туре — на самом деле на протяжении всех его странствий, с тех пор как он покинул Париж, — он был смутно уверен, что в целом он двигался в направлении Прованса, Марселя, то есть на Юг Франции. Теперь же молодой человек сверился с картой и обнаружил, что сбился с этого курса на несколько сотен километров и двигался куда-то на юго-запад, по направлению к Бордо, Пиренеям и Испании. Он было решил сесть на поезд в Бордо — в открытке от Энн, отправленной по почте из Каркассона, девушка сообщила ему, что они ехали в Биарриц. Быстро поглядев тарифы, он, однако, убедился, что его оставшихся денег не было достаточно даже для того, чтобы просто доехать до Бордо, и тут он почувствовал, что его положение стало более отчаянным, чем когда-либо. Он никого не знал там, и у него не было надежды встретить кого-нибудь, кого бы он знал. Он обнаружил также, что самый дешевый билет в Париж — по тарифу третьего класса — стоил около тридцати четырех франков, почти вдвое больше, чем у него было.

Наконец, с чувством злобной радости — ибо, как ни странно, растущее осознание его тяжелого положения и темные, жесткие глаза французов, устремленные на него с выражением скупого недоверия, теперь пробудили в нем ликующее безразличие и желание громко и от души рассмеяться, — подумал он об Орлеане и графине.

Он обнаружил, что его финансов было достаточно для покупки билета третьего класса в Орлеан, который стоил около семнадцати франков, и что поезд отъезжал от станции через час. Вернувшись в отель, он в бешеной спешке упаковал чемодан, закидывая внутрь одежду и утрамбовывая ее ногами, поехал на станцию в конном омнибусе отеля и час спустя уже возвращался в Орлеан.

Это был конец марта: пасмурный день, с тонкими, серыми облаками, неопределенным молочным сиянием света; поля и земли, леса, еще голые, сочились влажным, размороженным плодородием, которое говорило о весне. На пути вверх в горы начал падать снег, краткий шквал больших, влажных хлопьев, которые таяли, пока падали… он вскоре закончился, и солнце пробилось сквозь облака тонкими, колеблющимися порывами света.

В купе не было других пассажиров; он сидел, глядя в окно на мокрые поля, и время от времени, представляя себе одновременно испуганное и хитрое выражение на лице графини, когда она увидит его, взрывался дикими, внезапными возгласами и смехом, который громко отдавался эхом, перекрывая равномерный стук колес.

Был полдень, когда Юджин приехал в Орлеан: он взял тяжелый чемодан и пошел, прихрамывая, через всю привокзальную площадь, пару раз остановившись, чтобы дать отдых ноющим рукам и перехватить ручку чемодана. На входе в отель он нашел Ивонн у стойки. Она подняла глаза от книги, когда он