Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

более отдаленных, чем звуки Азии. Это звуки, которые доносятся ночью из гавани Манхэттена, — изумительная и захватывающая музыка путешествия, тайны, радости, с могучим оркестром трансатлантических лайнеров, хриплых маленьких буксиров, паромов и сигнальных катеров, эти звуки, которые доносятся из залива, из темной необъятности ночи, и пронзают все нутро слушателя.

Потому что это всегда будет одной из бессмертных и наполненных жизнью вещей на земле, это будет вечным и неизменным фактом о том городе, чьим единственным постоянством является изменение: всегда будут большие реки, протекающие вокруг него в темноте, реки, ограничившие так много безымянных жизней, реки, окружившие столь многие изменения, окольцевавшие глушь, оградившие столько трудных, блестящих и удивительных жизней, столько боли, красоты, уродства, столько вожделения, убийств, пороков, любви и дикого ликования.

Они построят еще более огромные двигатели, еще более грандиозные небоскребы, но реки всегда будут течь — днем ли, ночью ли в темноте, высасывая из глуши, из маленьких родников воду для своих королевских величественных приливов, омывая и обтекая берега сказочного города, и все тихие звуки тиканья времени, и все миллионы жизней и смертей города. Реки будут течь всегда, и всегда будут огромные корабли на волнах, всегда громкий визг сигналов в устье гавани, и каждую ночь тысяча человек будет умирать, в то время как река, навсегда река, темная вечная река, полная странного тайного времени, будет смывать и уносить грязь города, становиться густой и темной от его отбросов и будет течь мимо нас, мимо нас, в море.

Он просыпается утром на чужбине, и он думает о доме. Он не может успокоиться, его сердце полно дикой болью и одиночеством, он спит, но в' то же время он знает, что спит, он слышит темноту и таинственный период времени вокруг себя; в древних городах густой переливающийся перезвон огромных колоколов собора разносится в темноте, но через его больной и не дающий забытья сон прорываются звуки и воспоминания об Америке: сейчас почти рассвет, лошадь повернула на его улицу, а в Америке раздается стук колес, одинокий цокот копыт по пустынным тротуарам, молчание, а потом громыхание бидона.

Он просыпается утром в чужой стране, он с трудом вдыхает мягкий, как шерсть, воздух Европы: серый, как шерсть, воздух увивается вокруг него, как живое существо; проникает в его сердце, живот и все внутренности; насыщает медленные, важные движения людей; впитывается, стекая с промокших небес, в землю, в тяжелые здания, в конечности, сердца и мозги людей. Он впитывается и в дух бродяги-путешественника; его сердцу становится скучно, оно наполняется серым, усталым отчаянием, болит от голода, от тоски по американской глуши, по завыванию колоссальных ветров, кусачему блеску прозрачного, холодного воздуха, шуму, смятению и дикому ликованию. Но влажный, похожий на шерсть, воздух наматывается вокруг него, и нет никакой надежды. Это было так с Вильгельмом Завоевателем; это было так с Кловисом и Карлом Молотом; это было так с Аттилой; это было так с Хенгистом и Хорсом; это было так с Верцингеториксом и Юлием Агриколой.

Это остается так и сейчас; это Всегда будет так. Так было в Радостной Англии и в Веселом Париже; и там редко бывали веселы, и радостны тоже бывали нечасто. Влажный, похожий на шерсть воздух в Мюнхене; и в Париже; он окружает Руан и Мадам Бовари; впитывается в Англию; насыщает вареную баранину и брюссельскую капусту; попадает в Хаммерсмит в воскресенье; задумчиво повисает над Блумсбери, и частными отелями, и Британским музеем; он впитывается в землю Европы и сохраняет траву зеленой. Этот воздух всегда был там; он всегда там будет. Глаза путешественника наполняются скукой и сумасшествием; он не может спать, если перед его закрытыми глазами не проносятся призраки воспоминаний; его мозг перегружен и устал, он непрерывно бьется в тюрьме черепа, не переставая ни на секунду.

Годы идут в его мозгу, голос отца звучит в ушах, в ритме его пульса, в токе его крови бьют тамтамы. Живой прах его предков хранится в его памяти: двести миллионов людей идут в его костях; он слышит вой ветра в забытых карнизах; он не может спать. Он ходит по полночным коридорам; он видит глушь, залитые лунным светом леса; он гуляет по проплешинам на освещенном лунным светом жнивье, он теряется, он никогда не был в этом месте, но он дома. Его сон населен мечтами о времени; провода пульсируют и бьются над ним в бледном пространстве, они гудят в полуденном зное.

Рельсы проложены по тысяче километров золотой пшеницы, рельсы петляют по горам, извиваются через желтые глиняные карьеры, они входят в тоннели, высятся на сваях средь болот, они обнимают обрывы и бегут по берегу реки, они пересекают равнины с пылью и грохотом, они мчатся через равнины и скучную сосновую поросль к морю.

Потом он просыпается утром на чужбине и думает о доме.

Ибо мы просыпаемся утром в чужой земле и слышим их горькие проклятия и обвинения, и мы знаем то, что мы знаем, и что всегда будет то же самое.

«Один раз! — кричат голоса, как бы выкладывая на стойку всю горькую тяжесть своего недовольства. — Один раз! Я вернулся в Америку один раз, только один раз в семь лет, — говорят они, — и Господи Иисусе! Мне, черт возьми, хватило. Одного раза мне более чем хватило! К черту эту проклятую страну! Что в ней есть сейчас, кроме множества дешевых спагетти и небоскребов? — говорят они. — Если вы хотите выпить, в этой чертовой стране приходится украдкой бежать через три улицы, в какую-нибудь подворотню, быть осмотренным парочкой мошенников на предмет того, не коп ли ты, а потом потратить целый доллар за стакан кошмарного пойла, от которого даже у козла желудок наружу выскочит!.. А женщины! — голоса почти срываются на вопль, полный разъяренного презрения. — Они оказались просто толпой хладнокровных ублюдочных жадных золотоискательниц!.. Я спустил на одну из них тридцать долларов, сначала повел ее на шоу, потом в ночной клуб… А когда настало время прыгать в кроватку, как вы думаете, получил ли я что-нибудь?.. „Вы можете поцеловать мне ручку“, — говорит она мне… Значит, я могу поцеловать ее чертову ручку, вот и все, что я могу сделать, понимаете ли! — рычит один голос, полный праведной горечи. — Когда я спросил ее, не хочет ли она случайно сделать со мной что-нибудь более интимное, эта дура начала кричать, что вызовет полицейских!.. Да если б здесь какая-нибудь женщина попыталась вот так продинамить кавалера, ее бы сослали в Сибирь! Хорошая страна Америка, ничего не скажешь! Вот