Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

новом и враждебном мире, когда он, словно атом, бессловесный и безъязыкий, чуть не утонул среди странных, темных лиц французов; после всех заблуждений, горя и ошибок этого месяца — ночного калейдоскопа кафе, борделей, алкоголя и женщин, и дневного бешеного брожения по музеям, книжным лавкам, многолюдным улицам с тысячами памятников чуждой культуры, миллионами лиц инопланетной расы, пока каждая клетка его тела не сделалась изломанной, дрожащей, обезумевшей и истощенной, больной от потерь и безнадежности, уставшей от отчаяния; после огромного первого шока от погружения в чужие жизни — случилась встреча со Старвиком, Элинор и Энн. Краткие, фатальные, яростные недели их отношений, горькая напрасная потеря, гнойная рана, боль расставания; и, наконец, после изнуряющей и неизлечимой болезни, слепых, сумасшедших, бесцельных странствий, случайной встречи с графиней и краткого перерыва забытья и забвения, которые посещали его, когда он был с ней, теперь, наконец, снова пустое и тихое одиночество, слепая случайность, произвольная остановка, которая была, очевидно, отчаянной попыткой его духа осесть в этом городе Тур.

Теперь, после дикого калейдоскопа этих месяцев надежды, печали и восторга, одиночества и отчаяния, страсти, любви и страдания, обезумевшего голода и разозленного желания, беспокойных и ненасытных поисков его принужденной, измученной, беспокойной души, он пришел, наконец, к месту, где была тишина и можно было сделать некую остановку. И внезапно он почувствовал себя как человек отчаявшийся и окончательно сбитый с толку, который пришел с бешеной улицы жизни искать убежища и покоя в немой тишине могилы.

И теперь день и ночь, от рассвета до заката, от засыпания до пробуждения, в этом странном отрезке времени и тишины, который не был ни дремотой, ни сном, ни бодрствованием, а был словно чародейство, чудесным образом состоящее из всего вышеперечисленного. Одержимый так, как будто он был сослан, изгнан или осужден судьбой жить на необитаемом острове без возможности побега или возвращения, Юджин думал о доме.

В этом заколдованном отрезке времени и тишины он, как человек, который наблюдает в видениях своих туманные и бескрайние моря со страшной бездомностью скитальца, для которого никогда не может быть возврата, с ужасной бездомностью человека, который не имеет, да уже и не жаждет дома с невозможной, безнадежной, неизлечимой и невыразимой тоской по родине любого американца, который обезумел от страстного желания вернуться, и не знает, что он может вернуться, мозг которого сжигает днем и ночью сумасшедшая надежда, сердце которого болит ночь и день удушливой и неизлечимой болью бездомного, не имеющего родины и всеми покинутого атома земли, который не имеет цели и не имеет окончательной точки удовлетворения его голода, его желания — Юджин думал о доме.

Что это было? Это было яростное желание, непрестанное и бесцельное, скитающегося и покинутого человека, потерянного американца, который жаждет когда-нибудь вернуться, но у которого нет двери, чтобы войти, нет места, чтобы жить, нет ни единого метра определенной, принадлежащей ему земли на этом континенте дикого бездомного пространства, куда он может вернуться.

Поразительная и почти невероятная вещь произошла с ним теперь. Он приехал в Тур, убеждая себя, что теперь-то наконец он соберется «осесть и начать писать», что он может оправдать свое путешествие высокой целью творения. В его уме роились различные проекты, туманные, смутные и грандиозные по своей концепции: пьесы, романы, рассказы, эссе, которые он хотел написать. С отчаянной решимостью он мрачно сел «работать», чтобы превратить эти грандиозные проекты в суровую и кропотливую кладку слов. Несколько нетерпеливых, фрагментарных завязок, первых страниц истории, начальных диалогов пьесы — все смятые в комок и с нетерпением отброшенные — были единственными результатами этих амбициозных планов.

Но все же он и вправду писал. Бесполезно, отрывочно, зачаточно — таковы были эти первые неудачные попытки… и все же он начал писать теперь, как сумасшедший, как только сумасшедший и мог писать — движимый безумием рассудка, души и чувств, которое он уже не мог держать в узде, управлять им. Молодой человек был как будто под гипнозом, и по роковому и ненасытному принуждению этого безумия, а не по своей воле, он был вынужден действовать. Охваченные этим неуправляемым желанием, все ранее продуманные им идеи, проекты, согласованные и последовательные планы работы, которым он намеревался следовать, были сожжены в пламени неутолимой страсти, как горсть сухой соломы. Сидя за столом в своей холодной, маленькой комнатке, которая выходила на старый мощеный двор гостиницы, он писал непрерывно от рассвета до заката, а иногда и от заката до рассвета тоже, бросаясь в конечном итоге на кровать, чтобы видеть во сне, в состоянии коматозной чуткой дремоты, странного то ли сна, то ли бодрствования, безумные и ужасные видения, ослепительные образы, которые постоянно обжигали его мозг ярким пламенем.

Слова изливались из него потоками кровавого пота, они выплескивались с кончиков пальцев, выплевывались из его рычащего горла, корчась, как змеи; он писал их сердцем, мозгом, потом, телом; он писал их своей кровью, своим духом; он вырывал их из последнего тайного источника, из самой сути своей жизни.

И эти слова были переполнены всеми образами его горькой бездомности, его нестерпимого желания, его безумной тоски по возвращению. В этих диких неровных фразах было заложено все горькое бремя его голодного, нервного, перегруженного духа: все стремления странника, вся невозможная и невыразимая тоска по родине, которая знакома любому американцу, да что там, любому человеку на земле.

Они все были там — без какой-либо согласованности, плана, причины — разбросанные по бумаге, как фигурки, разметанные ударом молнии в его душе; и в них была колоссальная хроника миллиардов форм, миллионов имен, огромной, единственной и несравненной сущности Америки.

XCVII

Утром, в чужой стране, будь то скорбные равнины Венгрии или какая-то тихая площадь с домами в стиле короля Георга в необъятном спящем Лондоне, он просыпается и думает о доме; или в каком-то маленьком провинциальном городке Франции он ночью вскакивает и пробуждается ото сна, он вскакивает в живой, задумчивой тишине ночи, потому что вдруг ему кажется, что он услышал родные звуки Америки и дикой глуши, которые живут в его крови, его сердце, его мозге, в каждом атоме его плоти и крови, то, из-за чего он с трудом дышит, то, что сводит его с ума невыносимой и безымянной болью.

И что это за звуки? Это воющий свист одного из тех колоссальных американских двигателей, который рокочет через весь континент ночью. Это звук голосов на городских улицах — жестоких, громких, жаргонных голосов, полных насилия, юмора и безрассудства, теперь более сильных и