Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

— Этот Паттерсон Т. Джонс, — заявила маркиза в ответ, медленно и с мрачной решительностью, — это есть джентльмен, который я оч-чень, оч-чень хочу видеть. Это является человек, — сказала она, — который взял мою фотографию… который сказал мне, что он есть в состоянии получить для меня, ах! Огромные, очень огромные деньги, если бы он только мог взять моя фотография в Америку, — она насмешливо рассмеялась, — и я иметь глупость дать ему эта фотография, и я слышать ничего от него с тех пор!

— А это… это было ваше собственное изображение, маркиза? Ваш портрет?

— Mais non, mon ami[190], — перебила она с нетерпением. — О чем я и хотеть говорить вам, это есть быть портрет, фотография маршал Фош. Знаете, там есть существовать только шесть такого вида фотография. Я как-то раз болтать с мадам Фош в тот раз, когда я бывайт в Париж — повидать эту фотографию в ее доме и говорю ей: «О, моя дорогая, что за прелестная фотография Le Maréchal[191] — мне нужно повесить такую же у себя дома!» И она тогда сказать мне: «Ах, я даже не знать, Матильда, он не любитель раздавать эти фотографии. И потом, у меня только три… но подождите же, посмотрим, что я смочь сделать!» И вот как-то вечером я быть приглашена ходить отобедать в их доме. И маршал говорит мне: «Матильда, зачем тебе моя фотография? Я тебе дать одну фотографию, и тогда все прочие девушки захотеть себе тоже такую! Я заставить свою жену ревновать, и миру конец! Я уже навоевался, зачем же мне начинать еще войну с собственной женой?» А я тогда ему отвечала: «А вы все-таки давать мне эту фотографию. Я же не одна из тех юных леди, чтобы заставлять ваша жена ревновать. Она сама захотеть подарить мне ее!» И тогда он сказал: «Bon, вот вам фотография»… И он давать мне эту фотографию, такую красивую, и написал мне на ней свое имя и надпись: «Матильде, старому товарищу и верному другу». И я привезти эта фотография, разумеется, с собой в Морнэ, когда я вернулась. — продолжала маркиза. — И тут майор Паттерсон Т. Джонс видит это, когда он есть бывать здесь, и говорит: «А сколько вы хотеть за эту фотографию Le Maréchal?» И я ему отвечать: «Ох, я не могу сказать. Мне как-то предлагать за нее десять тысяч франков, но я не стать продавать ее, потому что маршал, он сам лично мне ее подарить!» А майор Паттерсон Т. Джонс мне: «Ну, так вы давать мне эту фотографию, когда я возвратиться назад в Америку, и я продавать ее для вас!» И я его спросила, сколько он может выручать за эту фотографию, и он уверял меня: «О, я получать за нее двадцать тысяч франков, никак не меньше, а может, и больше!» Я еще переспрашивать у него, уверен ли он, и он мне сказал: «Mais oui! Absolument! Да, абсолютно!» — вот так мне отвечать майор Паттерсон Т. Джонс! И тогда я согласилась дать ему эта фотография и пообещала ему пять тысяч франков, если он продавать ее за двадцать. Ну и что же, он брать мою фотографию, он уезжать, и с тех пор, — горько заключила маркиза, — я слышать от него ничего, совершенно ничего.

— Ах! — презрительно вскричала графиня. — Le scélérat![192]

— Mais oui![193] — страстно согласилась ее собеседница. — Это возмутительно! Этот мерзавец иметь мою фотографию, у меня иметь ничего. И в последний раз, когда мадам Фош бывать здесь, она осмотреться, и, конечно, она сказала: «Но где же, моя дорогая, где же фотография, которую маршал дать вам? Я не вижу ее!» — сказать мне она. Что я есть быть в состоянии тут сделать? — продолжала маркиза отчаянным голосом. — Я не могу сказать ей, что я терять ее! Я не могу сказать ей, что я давать ее прочь американцу, который продавать ее для меня! Я не знать, что сказать. Все, что я могла сказать, это: «Я оставлять ее, моя дорогая, в Париже у моего сына Поля, когда я есть бывать там. Фотография есть пребывать у сына, но следующий раз, когда он приезжать в Морнэ, он привозить ее». Но когда она будет у меня в гостях снова, какую сказку я могу ей рассказать тогда? — горько спросила маркиза. — Ах! Этот scélérat! Этот Паттерсон Т. Джонс! Попадись мне когда-нибудь в руки этот джентльмен, я думать, он быстро вспоминать, кто я такая! — сказала она с блеском в глазах и мрачной ноткой в голосе, так что не оставалось никаких сомнений в решительности ее намерений. — Но разве это не возмутительно, мсье, — сказала она с добродетельным негодованием, которое выглядело теперь особенно смешно после того, как она наивно открыла гостям пример ее собственной скупости и жадности, — разве это не возмутительно, когда кто-то забрать фотографию, которую друг дал вам, и обещать вам кучу деньги для эта фотография, а потом вы не слышать от него ничего больше? Scélérat! Мошенник! Вор! — пробормотала она. — Я хотела бы, чтобы он мне попадись!.. Но теперь, мсье, — сказала она, внезапно обращаясь к нему с улыбкой одновременно победной и заискивающей, — я кое-что немного вам сказать. Вы, графиня говорить мне это, есть молодой журналист? Да?

— Ну, маркиза, — вспыхнул он и, запинаясь, начал было объяснять. — Я не могу сказать именно…

— Mais oui![194] — быстро вмешалась графиня. — Он написал много умных статей pour les grands journaux américains, n'est-ce pas? La tête, vous voyez[195], — прошептала она хитро, склонившись над столом и кивая в его сторону. — C'est très intelligent, n'est-ce pas?[196]

— Et pour Le Times?[197] — спросила маркиза. — Il écrit tout ça pour Le New York Times?[198]

— Mais oui, — бойко подтвердила графиня, прежде чем он успел ввернуть хоть слово. — Il est déjà bien connu. Moi, j'ai lu beaucoup de choses de sa main![199]

— Послушайте же! — начал Юджин, сердито сверкая глазами на продолжавшую лгать старушку. — У вас нет никакого права…

— Ah, oui![200] — перебила их маркиза, энергично кивая с удовлетворенным видом, коротко оглядев юношу и явно оставшись довольной. — C'est très évident! Il est intelligent! Bon![201] — продолжала она решительно, поворачиваясь к нему с видом человека, который только что решил, что и как он намерен делать. — А теперь, мсье, — сказала она, — я рассказать вам свою идею. У меня крупный госпиталь. Понятно? —