Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

движения в Де-Мойн в 1887 году, это пыхтящие двигатели ранних поездов в Балтиморе в 1853 году, это лица и голоса первых американцев, которых поглотила дикая глушь и спрятала от нас, их лица — тайна, а жизни — более темны и чужды, чем жизни англосаксонских тэнов.

Время прелестное — это время тучности и ярких цветов, это эльфийское время календарей и грустное, таинственное время первых фотографий. Это время ранних литографий, это время, когда слово было зеленым, красным и желтым. Это время красного амбара и ветряной мельницы, и дома о семи тысячах фронтонов[215]; это время зеленых лужаек и голубых небес, и белых экскурсионных пароходов на реке, и знамен, и вымпелов, и транспарантов, и веселых коричнево-белых сигнальных флажков, и духовых оркестров, и радостного смятения всех людей, которые кричат: «Ура, ура!»

Это время, когда мальчик катит обруч по розовой дорожке, и мама в капоте и с муфтой, и с пышным турнюром, и папа в котелке; это время мира и изобилия, и ярких цветных полос, и железного оленя. Это время продавцов громоотводов и летних пансионатов, это время Фермера-Деревенщины и бродяги Дасти Родоса, это время, когда мальчики начинали курить и катились по наклонной; это было прекрасное время. Это время приманок и ловушек коварного большого города и Великого Белого Пути[216]; это время ошибок, которые ждут невинную деревенскую девушку со старомодным воротничком-стойкой и тонкой талией; это время «Дворцов греха, или Дьявола в Светском Обществе»[217]; это время Тендерлойна[218], гнезд порока; это время раззолоченных заведений с зеркалами и мягкими коврами, где играло механическое пианино и пили шампанское, и мест высокого класса и мадам, которые не потерпят никакого неджентльменского поведения; время девочек, которые носили вечерние платья и были настоящими леди.

Это время оперы и театральных шоу, и конных скачек, и поздних веселых ужинов в отделанных орехом столовых; это время элегантных дам в длинных перчатках на обнаженных руках и валлийских гренок на жаровнях; это время Четырехсот[219], время великих семей миллионеров — Вандербильтов, Асторов, Гоулдов; это время напудренных лакеев и бешеных чаевых в двадцать долларов; это время Ньюпорта[220], и красных ковровых дорожек прямо на тротуарах, и огромных особняков на Пятой авеню, и великолепных раззолоченных, обитых плюшем мраморных залов; время заграничных аристократов-проходимцев (лондонским газетам просьба растиражировать).

Это время женственного щеголя и шепелявого ишака («О, Перси, я ударю тебя по запястью, ты неотесанный, грубый тип, ты!»); это время классных пижонов, которые носили английскую одежду и манжеты на брюках («Эй, мистер! Как там в Лондоне, дождик идет?»), которые никогда не делали ничего в своей жизни, кроме как тратили деньги своих стариков, никогда в своей жизни не делали хоть какой-нибудь, даже самой плевой, честной работы и не стоили даже пороха, потраченного, чтобы их застрелить… («И если такой сукин сын вздумает позабавиться с какой-нибудь из моих сестер, я из него мигом весь дух вышибу!»)

И те песни, которые пели тогда, были старые и милые, эти песни были как нездешние красавицы, и люди, сидевшие тогда на крылечках в сумерках, слышали (о, как сладко и душевно!) местный квартет, поющий «Сладкую Эделайн»; песни, которые они пели тогда, были вроде «Дейзи, Дейзи, дай мне свой правдивый ответ!»[221]

Это время причалов и снующих туда-сюда судов в гаванях, телег в доках, штабелей бочек и кег с ромом и патокой. Ныне забыты столбы яркого дыма над Манхэттеном. Где утраченные лица тех, кто шел с нами по Бруклинскому мосту, где рассекаемая носом корабля рябь, где гордые забытые суда?

По водам жизни, прежде чем мы узнали, что должны умереть, прежде чем мы увидели лицо нашего отца, прежде, чем мы принялись искать следы от его башмаков по водам времени (волна! волна!), прежде чем мы увидели тени в призрачных лесах, прежде чем потерянные моменты жизни ожили снова, прежде чем тени обрели плоть. Кто мы, что должны следовать по стопам царя? Кто мы, у которых не было никаких царей, чтобы следовать за ними? Мы люди без царя. Разве мы оставили тени на забытых стенах? Разве мы пересекли бегущие воды и жили в течение семи безвременных лет с колдуньей? Разве потом мы найдем собственного сына, и разве он может признать нас?

Смогут ли ваши голоса открыть ворота моего разума? Должен ли я признать тебя, хотя я никогда не видел твоего лица? А ты, в свою очередь, признаешь ли меня и назовешь «сыном»? Отец, я знаю, что ты жив, хотя так и не нашел тебя.

В небольшом старом городе Тур Юджин быстро нашел жилье в старинной гостинице или таверне — на самом деле представлявшей собой скопище старых крашеных зданий с отдельными дверями, выходившими на мощеный двор, в ворота которого в прежние времена, наверное, часто проходили лошади и почтовые кареты усталых путников. В холодной маленькой комнатке в одном из этих зданий, выходящих на двор, он и поселился, и там начался один из самых необычных и призрачных экспериментов со временем в его жизни. День переходил в ночь, ночь снова переходила в день, как непрерывная ткань, волшебная паутина, а он оставался, неделя за неделей, застрявшим в странном отрезке времени, который, казалось, застыл там отдельно от мира измеримых и проходящих событий, зафиксировался в одном неподвижном моменте, в шумной тишине, неизменном изменении.

Позже ему казалось, что эта странная мечта, своего рода сон о времени, в котором его жизнь на некоторое время так странно зафиксировалась, были вызваны рядом причин, легко понятных в свете его опыта и почти логичных в своей последовательности. Прошло пять месяцев с тех пор, как он покинул Америку. После ошеломляющего воздействия тех впечатлений и событий, которые новый мир, новая жизнь подарили ему в таком множестве различных, случайных, неожиданных способов: после парохода, путешествия, колоссальной изоляции, оторванности от всей земли в море (что само по себе уже есть новая жизнь, новый мир, вселенная нового опыта); после недели в Англии, огромной паутины Лондона, коротких, но острых и ярких дней в Бристоле, Бате и Девоншире, с мимолетными проблесками чего-то такого чужого и странного, но в то же время такого знакомого, такого близкого, но чего никогда нельзя было коснуться, отчего ему казалось, будто он смотрит через светящееся окно на жизнь, которую он всегда знал, но никогда не мог обладать ею; после потрясающего шока Франции и Парижа — месяца в замешательстве, отчаянной и почти кошмарной изоляции в