Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

маленькой ручкой, похожей на коготь, разломила его с аппетитным хрустом и начала запихивать в рот, как голодное животное. — Ах-ха-ха! — бедная изголодавшаяся старушка засмеялась с почти истерическим восторгом и попыталась продолжать болтать с полным ртом хлеба. — Я знаю, что не должна… но у вас всегда такая вкусная еда, моя дорогая… — она подняла столовую ложку и жадно всосала в себя ее содержимое. — Ah, mon Dieu! mon Dieu![182] — журчала она восторженно. — Quel potage![183]

Вот так и проходил весь обед. С такой страстной жизнелюбивой хозяйкой, как маркиза, гостям нетрудно было следовать ее примеру; они покончили с супом, который был необычайно вкусным, сытным, по-деревенски приготовленным, в рекордно короткие сроки, и, словно бы их голод только увеличивался, питаясь вкусной едой, набросились на цыпленка. Цыпленок, который, казалось, почти весь состоял из превосходного жирного филе, был такой молодой, хрустящий, нежный, пухлый и сочный, что, казалось, почти таял во рту. Юджин сделал всего два или три восторженных укуса, и порции как не бывало. Увидев это, маркиза громким голосом, перекрывая его слабые и, надо признать, не слишком искренние протесты, приказала дворецкому:

— Encore du poulet pour Monsieur[184].

Второй цыпленок, еще более упитанный, хрустящий и нежный, чем первый, был немедленно подан к столу, а за ним последовали вскоре ростбиф и овощи. Юджин никогда в своей жизни не пробовал еды лучше, чем эта: фасоль, горох, говядина, все блюда, казалось, таяли во рту, как амброзия, как некий неземной эликсир, в тот момент, когда он откусывал их; с каждым блюдом также подавалось новое вино, и каждый раз более редкое, старше, богаче и вкуснее, чем прошлое. Дворецкий аккуратно подливал вино в бокалы, а Юджин все пил и пил эти великолепные вина, пока его сердце, ум и душа, и каждая жилка его тела не пропитались их славным теплом и ароматами. Они мало говорили, пока ели: на протяжении некоторого времени за столом не было никаких звуков, кроме хрустящего разламываемого хлеба, перезвона тяжелого серебра, звуков проглатываемого вина, тонкого звона бокалов и тихих, спокойных приказов, которые дворецкий отдавал своему помощнику, в то время как они быстро, умело и бесшумно двигались вокруг стола: казалось, они были всегда наготове и в состоянии прочитать гастрономические надежды и пожелания каждого гостя, еще до того как он успевал открыть рот и произнести их.

Маркиза ела со здоровой сосредоточенностью, время от времени кладя свой нож на стол, чтобы взять бокал и отпить щедрый глоток, после чего снова ставила бокал на место, решительно вытирала салфеткой рот и останавливалась на мгновение, тяжело дыша, с явным удовлетворением наслаждаясь едой.

Что касается графини, она ела как голодный волк: в то время как движения маркизы были сытыми и вальяжными, движения графини были почти отчаянно быстрыми и жадными, а ее острые алчные глазки блестели почти исступленной радостью. Она хваталась за бокал и выпивала его одним жадным глотком; время от времени казалось, что она была так взволнована разнообразием и обилием блюд на столе, что была не в состоянии решить, что же попробовать следующим. Она жадно тянула ручки во всех направлениях одновременно, а ее глаза то и дело метали на стол ненасытные взгляды; курица, мясо, овощи, салат, вино исчезали, как по мановению волшебной палочки, и снова появлялись благодаря услужливому дворецкому. И все это время бедная старушка хитро хихикала себе под нос и бормотала своего рода прерывистый, невнятный монолог:

— Ах-ха-ха! (хрусть-хрусть-хрусть) — и куска цыпленка как не бывало. — Mon Dieu! Как хорошо приготовлено! Ах-ха-ха! (огромный глоток) — и разом выпит бокал вина. — Mon Dieu! Mon Dieu! Такая пища! Такое вино! Mais oui! Mais oui!.. Un peu encore, s'il vous plaît! Quel boeuf! Quel boeuf![185]

Маркиза же, видя это, отставляла в сторону бокал, снова вытирала рот, глядела через стол на графиню и любезно спрашивала:

— О, вам это есть нравиться? Хорошо? Mais oui! Il faut manger![186] — говорила она, не особенно заботясь о приличиях, и снова принималась за нож и вилку.

К тому времени, как они взялись за сыр — зрелый, вкусный бри, маркиза де Морнэ достаточно подкрепила силы для серьезного разговора. Решительным движением поставив пустой бокал, она выпрямилась в своем кресле, вытерла рот, села прямо, сохраняя выражение полного удовлетворения на лице, а затем, повернувшись к американскому гостю, спросила:

— Вы наверняка знаете Паттерсона Т. Джонса — да? Он есть офицер — как вы это называете? Майор в américain армии.

Она произнесла эти слова с наивной уверенностью, что Паттерсон Т. Джонс — это имя, совершенно точно знакомое каждому американцу. Когда Юджин тем не менее сказал ей, что он не знал майора Паттерсона Т. Джонса, и признался, кроме того, что он никогда не слышал о нем, маркиза выглядел немного удивленной и разочарованной; потом ее проницательные глаза немного сузились, и она сказала мрачно:

— Вы знать, я очень, очень есть необходимость увидеть этот джентльмен снова. Я очень, очень есть необходимость знать, где он сейчас находится… Attendez! — сказала она резко, как будто ее внезапно посетила какая-то дельная мысль. — А может быть, если я показать вам это… Как вы это называете? Его фотографию. Вы его, возможно, узнать? Гийом! — она позвала дворецкого чуть более громким, приказным тоном. — Apportez-moi les photographies des officiers américains[187].

— Oui, madame[188], — тут же ответил дворецкий и ретировался из комнаты бесшумно и быстро.

— О да, — продолжала маркиза в мрачной задумчивости. — Я очень, очень есть необходимость знать, где майор Паттерсон Т. Джонс можно найти сейчас.

Дворецкий вернулся с несколькими большими квадратными фотографиями, поклонился и отдал их хозяйке поместья.

— Эээ, ну вот, вы видеть, — сказала она, взяв одно фото и указывая пальцем, — фотография быть есть сделана здесь, в эта самая комнате, на большой пир, который я закатывать для храбрых Américains в 1918 году, — сказала она с гордостью, тыкая в фотографию пухлым белым пальцем. — А вот и я! C'est moi, La Marquise![189] — воскликнула она весело и с удовлетворением рассмеялась, показывая на свою сияющую копию во главе длинного стола, роскошно обставленного столовым серебром, фарфором, льняными скатертями и целым лесом темных, старинных бутылок винтажных вин, очевидно, остатков незабываемого праздника. — А вот это, — сказала маркиза более мрачным тоном, снова указывая пухлым белым пальцем, — это есть майор Паттерсон Т. Джонс. Ну что, вы его знаете? — переспросила она еще раз.

Юджин смотрел на фотографию несколько секунд, а затем вернул ее маркизе, с сожалением признав, что не узнает