Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Он уставился на нее с завороженным недоверием в глазах.

— И вы хотите сказать мне, — наконец сказал он, — что из-за того, что я, возможно, видел кого-то похожего на ее сына, стоящего в большой толпе людей три года назад, вы имели наглость сказать этой женщине, что я знал ее сына? Что мы были друзьями?

— Нет, нет, — сказала графиня уклончиво, чуть нервно. — Я не говорила ей такого, мой дорогой. Я уверена, что не говорила ей такого. Она, должно быть, меня неправильно поняла. Все, что я сказала, это что вы видели ее сына, когда он был в Америке. Я уверена, это все, что я сказала. И это было правдой, не так ли? Вы видели его, не так ли? — заключила она торжествующе.

Он смотрел на нее с открытым ртом, не в силах ни на минуту даже попытаться понять всю чудовищность такого обмана. Затем он закрыл рот упрямым резким движением и сказал:

— Хорошо. Вы в это сами влипли, теперь сами и выпутывайтесь. Я не собираюсь ехать с вами.

Глаза старухи вдруг сделались резкими, испуганными. Она наклонилась вперед, сжала его руку и умоляюще защебетала:

— О, мой мальчик, вы же не сделаете такого со мной, правда? Подумайте, что это значит для меня — унижение, которому вы меня подвергнете, если теперь откажетесь ехать!

— Но я не могу с этим ничего поделать. Вы не имели права договариваться с этой мадам, прежде чем вы поговорили со мной. Но даже это не имеет такого уж большого значения… если бы вы не рассказали ей эту байку про ее сына и меня. Вот причина, по которой она меня приглашает. Потому что она думает, что ее сын и я были друзьями. Как я могу принять такое приглашение — воспользоваться гостеприимством мадам, потому что вы рассказали ей историю, в которой не было ни грамма правды?

— О, это не имеет значения, — графиня говорила быстро, с нетерпением. — Если вы хотите, я могу объяснить ей, что возникла ошибка, что на самом деле вы не знаете ее сына. Но это не имеет никакого значения в любом случае. Она все равно захочет, чтобы вы были ее гостем. Видите ли, — она говорила осторожно, и на мгновение в ее глазах украдкой блеснуло некое хитрое, коварное понимание — мудрость лисы, понявшей планы другой лисы. — Я не думаю, что только по этой причине она приглашает вас к себе.

— Но какие могут быть еще причины? Эта мадам не знает меня. Какой еще интерес у нее может быть ко мне?

— Ну, мой мальчик, — графиня колебалась и говорила, тщательно подбирая слова, — видите ли, в чем дело… Я думаю, что она хочет поговорить с вами, — она снова сделала паузу, прежде чем продолжить, — о каком-то определенном вопросе… кое о чем, в чем она заинтересована… И когда она услышала, что вы связаны с «Нью-Йорк таймс»…

— Что? — Юджин снова посмотрел на нее и вдруг разразился коротким сердитым смехом, признавая, что проиграл и сдается. — Да вы что тут, все одинаковые? Интересно, есть хоть кто-нибудь из вас, кто не плетет интриг, не имеет корыстных целей, кто не надеется получить какую-нибудь выгоду от нас, американцев?

— Так что, вы поедете? — с нетерпением спросила старая мадам.

— Да, поеду! — вскричал юноша. — Врите ей, что хотите. Похоже, это будет польза для вас обеих! Я поеду только ради того, чтобы увидеть, какой новый обман или интригу вы замышляете с этой другой мадам. Ладно, я поеду!

— Хорошо! — быстро кивнула она, довольная его согласием. — Я знала, что вы меня не подведете, мой мальчик. Маркиза скажет вам все о своем деле, когда увидит вас лично.

Этот последний гротескный эпизод вдруг укрепил его решение покинуть Орлеан. За короткое время случайная встреча Юджина с этой странной старухой, его мгновенное включение в десятки любопытных схем, конструкций и хитростей ее жизни, со всем и вся, что эта жизнь вызывала в его памяти странного и знакомого, навязчивый проблеск огромной паутины, хитросплетение темных случайностей и судеб выбили яркие искры интереса из его сознания и погрузили его дух в краткое чудо забвения и удивления.

Но теперь, так же внезапно, как и началось, это чудо умерло: жизнь города, люди, старая графиня и ее друзья, которые в течение нескольких дней казались Юджину настолько новыми, странными и интересными, теперь наполняли его усталостью и отвращением. Ему вдруг надоела провинциальная скука этого города, он почувствовал старую неприязнь и пресыщение, которые темная кровь и темная раса пробуждали в нем. Его донимало назойливое и необоснованное желание под этими серыми, мягкими, скучными небесами увидеть и ощутить что-то яркое, острое, северное, жестокое, дикое, что-то этакое в жизни — золотого и синего цвета, блестящее, коснуться щедрой плоти пышных блондинок, погрузиться во всплеск дикого пьянства, почувствовать фатальное отчаяние безграничной радости. Темные, странные лица французов вокруг, и все жестокое совершенство этой жизни, одновременно так чуждое и так тоскливо знакомое, неистощимая энергия их маленьких целей, ограниченных маленьким совершенством их вселенной, такая глупость и незнание мира за пределами их страны, и одновременно такая высокомерная уверенность в себе наполнили его вдруг раздражением и неприязнью. Он внезапно устал от их темноты, их малости, их жестокости, их кошачьей нервозности, их непрекращающегося кишения, их неутомимого и в то же время безрадостного жизнелюбия, тоскливой монотонности и вечной жадности.

Он устал от Орлеана, устал от Вателей, а больше всего устал, вплоть до измученного отвращения и неприязни, от старой графини и всех этих маленьких хитростей и интриг ее жизни.

И с этой внезапной усталости и отвращением, с этой потерей интереса к той жизни, которая всего-то в течение недели или двух казалось ему интересной, вернулись старые муки и волнения духа. Опять вернулся к Юджину тот самый давно знакомый вопрос во всем своем обнаженном, неприкрытом одиночестве: «Почему я здесь? И куда мне теперь податься? Что я должен делать?» Он увидел, с возвращением этого старого, яркого, неприкрытого стыда, будто вспышку жестокого откровения, бесцельность и отсутствие всякой причины в его странствиях. Он видел, что не было ни единой внятной причины, ни единой приемлемой цели для его приезда сюда в Орлеан, и с чувством человека, тонущего в безграничном ужасе, как будто маленький пузырек его духа взорвался яркой вспышкой эфира и разлетелся по бесформенному пространству планетарного масштаба пустоты, он понял, что на самом деле не было никакого смысла, причины, цели для него, чтобы