Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Она спокойно улыбнулась ему. Он сдался.

— Ладно, ладно, — сказал он. — Вы выиграли. Делайте что хотите. Я буду для вас кем угодно: седым мальчиком, призовой лошадкой, жемчужиной «Нью-Йорк таймс», и бог знает кем еще.

Она одобрительно кивнула.

Фарс становился все более невероятным день ото дня. Но из-за того, что этот фантастический бред хоть немного притуплял удушающую, почти постоянную боль от его расставания с Энн, Элинор и Старвиком, он изо дня в день оставался, не зная, почему он остается (впрочем, и не задумываясь, почему он должен уезжать), и удерживался в паутине всей этой абсурдной истории, в которую он так быстро и неожиданно был вовлечен, неким гипнотическим интересом.

Утром, когда он спустился вниз, старуха уже ждала его. Она принялась вдруг резко и нетерпеливо отчитывать за его поведение накануне вечером.

— Вы что, ходили в кафе вчера вечером, мой дорогой?.. И сколько вы там выпили? А?.. Перно, четыре коньяка, кофе, пачка сигарет… Сколько это всего получается, а?.. Сколько вы потратили? Двадцать один франк!.. Ах, мой дорогой, слишком много, слишком много! — хрипло пробурчала она, с грустью и сожалением в голосе. — Вы будете тратить все свои деньги в кафе, и у вас ничего не останется!.. А скажите, мой дорогой, — ее старые глаза горели нетерпеливым блеском любопытства, — много ли там было людей? Наверное, все переполнено, а?.. А много ли было женщин? Вы ведь не разговаривали с какой-нибудь девицей, а? — резко спросила графиня.

Он сказал, что разговаривал.

— Вы не должны были этого делать! — укоризненно сказала она. — И что она от вас хотела? Она хотела, чтобы вы пошли с ней, а?

— Что вы, мы не заходили настолько далеко. Она попросила у меня сигарету.

— И вы дали ей?

— Да, конечно!

— Но ведь не деньги! Вы не давали ей денег? — лихорадочно допытывалась она.

— Нет.

— Вы покупали ей напитки? Это для нее вы покупали коньяк?

— Нет. Для себя.

— Сколько денег у вас осталось, мой мальчик?.. Вы отслеживаете ваши расходы?.. Вы ведь обналичили еще один чек вчера?

— Да, обналичил.

— Какой? Десятидолларовый?

Юджин подтвердил.

— Ах, но вы не должны были этого делать! — сказала она с упреком. — Как только вы обналичиваете чек, деньги тут же улетучиваются. — Она щелкнула пальцами, — вот так! Ça file! Ça file![175] Вы не контролируете свои деньги так, как должно. Вы не отслеживаете, сколько вы тратите… Мой мальчик, обещайте мне кое-что, ладно? — продолжала она тихим, серьезным тоном. — Обещайте мне, что вы не будете тратить все свои деньги и не останетесь на мели здесь… Вы этого не сделаете, не так ли?.. Сколько же денег у вас осталось?.. Скажите, — с нетерпением спросила она. — Сколько из этих экспресс-чеков у вас осталось? Подсчитайте, подсчитайте, — попросила она жадно. — Возьмите чековую книжку и дайте мне посмотреть, что там у вас осталось.

Он вынул маленькую кожаную папочку с экспресс-чеками и открыл ее. Она была уже очень тонкой. Затем он быстро пролистал маленькую стопочку чеков, пытаясь покончить с этим так быстро, как только мог: это было для него как некое отвратительное напоминание о суровой действительности, о которой он, наоборот, хотел бы забыть. Он не только по природе своей не имел «финансовой жилки», но еще и находился в том блаженном возрасте, в том периоде жизни молодого человека, когда сто долларов так же хороши, как и миллион. В самом деле, с двадцатью долларами, обменянными на яркие, хрустящие пятидесятифранковые купюры в кармане, на уютной террасе хорошего кафе, с напитком в руке, зная, что ему доступна прекрасная еда и вкусное вино, и погружаясь в медленную, чувственную медитацию желания, он чувствовал себя не менее богатым, чем любой миллионер на земле. В такое время вся земля лежала у его ног, суля всевозможные удовольствия, радости и тайны: и погруженный в это колоссальное, нелогичное, гипнотическое очарование, он был уверен, что впереди у него была только лишь красивая и счастливая жизнь, наполненная успехами и радостью… и даже если он случайно думал о деньгах, то только затем, чтобы нетерпеливо заткнуть эту мысль при помощи иррационального убеждения, что они всегда будут появляться у него, когда ему это будет нужно, что деньги будут приходить к нему чудесным и удивительным образом, как манна с неба, и что он в состоянии получить большие суммы денег разными странными и восхитительными способами, в любой момент, как только захочет.

Теперь графиня, с ее суровой прагматичной настойчивостью, покоробила его и вернула к неспокойной действительности, которая не доставляла ему никакого удовольствия. Пока старуха следила за каждым движением Юджина жадными, алчными глазами, неотрывно изучающими его чеки, он просмотрел их быстро и угрюмо, коротко озвучил ей их количество и резко сунул кожаную папочку обратно в карман.

Когда он закончил, она покачала головой, глядя на него с печальным укором.

— Ах! — сказала она. — Какая расточительность! Целая французская семья могла бы жить с комфортом в течение месяца на то, что вы потратили здесь на прошлой неделе.

Он вздрогнул и беспокойно заерзал, пронзенный вдруг безымянным чувством вины и стыда и собственной недостойности, внезапно воскресив в памяти весь бесконечный труд и постоянную экономию, которой придерживалась его мать. Это чувство коробило его, даже несмотря на то, что его мать к тому моменту уже приобрела значительное имущество и накопила крупную сумму денег. И несмотря на ее доходящую до скупости экономию в каких-то бесчисленных мелочах, в ее инвестициях в недвижимость была расточительность и буйная экстравагантность, которая далеко превзошла его собственные (довольно мелкие, в общем-то) расходы на чувственные удовольствия от еды, напитков и книг, на путешествия и женщин. И вот что интересно, это иррациональное чувство вины и стыда было (и он это знал) свойственно не только ему одному: оно как-то укоренилось в самой сути жизни большинства американцев, которых он знал. Это было что-то из прошлого, вне времени и памяти, что всегда было им присуще, что содержалось в их крови и даже в воздухе, которым они дышали: такое ощущение, что любая жизнь без приносящей доход работы, любая жизнь, посвященная открыто и неприкрыто удовольствиям, праздности, каким-то формам досуга и удовлетворения собственных желаний, была жизнью подлой, неправильной и постыдной.

Теперь, внезапно пронзенный этим старым и непоправимым чувством вины, он вдруг нахмурился, засуетился беспокойно в кресле, а потом резко и сердито обратился к старой женщине, которая сидела с печальным видом и укоризненно глядела на него.

— Ну,