Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Показывая всем своим видом, что она полностью владеет вниманием молодого человека, графиня взяла его за руку, и таким образом вместе они вошли в ресторан гостиницы. Стоило им ступить на порог, стало сразу понятно, что слава о молодом журналисте бежала впереди него. Раздался синхронный скрип стульев вокруг стола семьи Ватель, и мадам, ее муж, их миловидная замужняя дочь и маленькая внучка также синхронно встали из-за своих тарелок с супом и приветствовали его хором улыбок, поклонов и очарованным приветственным бормотанием, которое встревожило его своей чрезмерной обильностью и уважительностью, практически переходящей в заискивающее подобострастие, особенно когда графиня начала рассказывать о его авторитете и влиятельности, многословно и быстро треща, как пулемет, на французском. Из ее речи Юджин мог понять только редкие блестящие фрагменты, главный из которых был, разумеется, про «Нью-Йорк таймс» — Le Grand Journal Américain[174].

Затем Юджин пробормотал несколько отчаянных слов благодарности по поводу невероятной и неожиданной теплоты их приема, и вместе с графиней был препровожден беспрерывно кланявшимся официантом к столу, который был накрыт для них в другом конце ресторана, рядом с входом с улицы. Еда — вкусный и сытный деревенский суп, жареная рыба, аппетитные толстые ломтики ростбифа, нежные, красные, такие сочные, каких он никогда раньше в жизни не пробовал, хрустящий и нежный салат из эндивия, камамбер и кофе — была действительно такой вкусной, как предсказывала графиня; вино — божоле, от которого старушка отпила полстакана — было дешевым, но очень хорошим; обслуживание старого официанта было таким учтивым, доброжелательным и почти слащаво внимательным. Его собственные смешанные чувства: тревоги, изумления, неловкости относительно того положения, в котором он оказался, обиды на обман, в который старая мадам впутала его, и дикой, необузданной потехи над собой — эти чувства неописуемо расцвели и взорвались в его душе.

Время от времени он тревожно отрывался от вкусной еды, чтобы взглянуть на супругов Ватель, склонивших головы над своим столиком, как на своего рода чрезвычайном совещании, и шепотом обсуждавших какие-то тайны с отпечатком заговорщической жадности и хитрости на лицах. Когда они замечали его взгляд, то тут же толкали друг друга, и смотрели, и улыбались ему с подобострастной благосклонностью, и он в ярости набрасывался на свою порцию, не зная, то ли ему ругаться, то ли выть от хохота.

В течение всей трапезы графиня сидела напротив него, зорко наблюдая, как ястреб, за каждым его движением; ее старые глаза хитро сверкали, на губах застыла странная неподвижная улыбка, одновременно хитрая и наивная, коварно проницательная и трогательно вопросительная, слабо освещающая ее острое маленькое личико.

Все то время, пока он ел, старуха постоянно вела свой странный, фрагментарный монолог — какое-то полупонятное, полубессвязное общение, которое отражало непосредственно образ ее души и, казалось, было обращено скорее к ней самой, чем к ее слушателю. С голодной внимательностью она смотрела, как он с аппетитом ест свой обед, призывала его не оставлять ничего на тарелке и даже съесть весь соус и потребовала у старого официанта принести добавку вкусной жареной говядины, сопровождая свою просьбу блестящим перечислением тех милостей, которые достанутся ему и всему отелю в результате этой заботливости. И разумеется, она засыпала молодого человека вопросами, касающимися его друзей, его работы, его перспектив на будущее и его путешествий, — в общем, разнюхивала, исследовала, выведывала и пыталась пролезть в каждый уголок его истории, назначив саму себя непрошеным гидом, наставником и цензором его жизни и поведения, начиная с этого момента.

— Как давно вы уже путешествуете, мой мальчик? — спросила она своим низким, но живым монотонным голосом, имевшим любопытное качество — безжизненный резонанс, почти бестелесную энергию, которая, кажется, происходила от нерушимой жизнеспособности ума или духа, когда жизнеспособность плоти уже была почти исчерпана. Это была энергия одновременно такая же горькая и цепкая, как привычка человека цепляться за жизнь, но в то же время отмеченная задумчивым фатализмом человека, который жил слишком долго и видел уже всевозможные перипетии, как они наступают и проходят… — Как долго вы были в Европе?.. А где вы были сначала?.. Англия, да… А после Англии… Париж? Где вы там жили?.. Сколько они брали с вас за комнату?.. Двенадцать франков? Ох, вы могли бы найти дешевле, мой мальчик… Вы могли бы найти намного дешевле… Вы должны были бы найти номер за восемь франков в день… Все американцы тратят слишком много денег, — сказала она печально. — Они приезжают сюда и тратят свои деньги направо и налево… Я видела так много американцев, которые застряли здесь из-за денег… Во время войны мне пришлось помочь столь многим из них… Скажите, мой мальчик, — она наклонилась и сжала его руку своей маленькой когтистой лапкой, — вы ведь не собираетесь оказаться здесь на мели, как и другие американцы, не так ли? — ее голос был низкий, хриплый, с какой-то роковой печальной ноткой. — Обещайте мне, что вы не застрянете здесь без денег!

Он обещал ей.

— Сколько у вас денег, мой мальчик? А? — спросила она, ее старые глаза засветились алчным блеском. Внезапный вопрос, кажется, потряс ее, она наклонилась вперед и быстро затараторила: — У вас ведь достаточно денег, чтобы оплатить счет? Достаточно, чтобы выехать потом из Орлеана? У вас не будет проблем здесь, в отеле?

Он заверил ее, что все в порядке, и с выражением облегчения на лице она продолжала:

— Вы должны говорить мне каждый день, сколько вы тратите… Вы должны позволить мне следить за вашим бюджетом ради вашего же блага… Так мало молодых людей в Америке понимают значение денег! Они бросаются ими направо и налево, как если бы это была грязь… А ведь здесь, во Франции, так много способов потратить деньги… У нас есть так много вещей, на которые можно тратить деньги. Они заканчиваются прежде, чем вы успеваете что-либо понять: ведь у нас есть рестораны, отели, спиртное, вино, кафе… — Ах, кафе, кафе, — она вздохнула с безжизненной фатальностью. — Кафе везде, куда бы вы ни пошли, — посетовала она. — Это просто проклятие Франции. Кафе и женщины… Вы, кстати, уже встречались тут с женщинами? — резко спросила она.

Встречался, сказал он.

— Да, я так и знала, — сказала она печальным голосом с ноткой покорного фатализма. — Вы встречались с ними в кафе, с этими плохими девицами, которые там только и ждут, как бы поохотиться на молодых американцев… Но скажите мне, — жадный блеск снова пробудился в ее глазах, — а много ли денег вы на них