Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Он сошел с поезда на одной из маленьких станций около Орлеана, уходя под хор грубых, но добродушных шуточек, насмешек, ироничных выкриков, которые преследовали его, пока он шел вдоль платформы, и на все это он мгновенно отвечал своим острым, грубым, жизнелюбивым юмором, который своим страстным кипением был похож на опьянение от старого, богатого вина.

Юджин увидел этого француза на мгновение, когда он проходил мимо окна купе. Он был сильным, коренастым мужчиной, носил гамаши, у него были голубые глаза, каштановые усы и твердое волевое лицо, смуглое, с яркими богатыми красками. Но даже после того, как он исчез из поля зрения, юноша слышал, как он кричал другим людям со своим сангвиническим жизнелюбием, свое быстрое, непристойное: «Parbleu! Почему бы и нет?» Тон, голос, слова его вызывали из небытия все прошлое Франции, все живые структуры, всю сущность ее земли и крови. И это, в последующие годы, запомнилось Юджину и заставляло раз за разом прокручивать эту сцену в памяти — все лица, голоса, жизни этих людей — и ничто другое не могло бы ему запомниться сильнее.

На одном из маленьких полустанков около Орлеана дверь открыла девушка, зашла в вагон и попыталась сесть в купе, которое и так было уже переполнено. Деревенские жители, однако, нашли ей место, придвинувшись немного поближе друг к Другу на деревянной скамье, и сказав ей, чтобы она тоже «вклинилась куда-нибудь сюда», с грубой, но добродушной фамильярностью, которая определяла их поведение по отношению друг к другу.

Девушка сидела в кресле напротив Юджина, у окна, положив на колени корзинку для покупок, которая была у нее с собой. Она была одета чисто, но просто, очень милая и соблазнительная девушка, со стройной фигурой, которая, казалось, однако, уже достигла томной, чувственной зрелости. На ней была синяя широкополая шляпа, скрывавшая в тени ее лицо, и из этой тени сияющие глаза смотрели с тревожной и загадочной ясностью. Она ничего не говорила: сидела молча, слушая грубые шуточки крестьян вокруг нее и непристойные крики, вопли и хохот, которые доносились из соседнего купе.

Все время поездки девушка смотрела прямо на молодого человека, и ее прекрасное лицо слабо озарялось нежной, загадочной улыбкой. Юджину казалось наверняка, что если бы он заговорил с ней, она не была бы против. К нему вдруг вернулось ощущение невозможной удачи, какой-то смутной и невыразимой радости, которая ожидала его в этом странном, неизвестном городе. Желание, медленное, знойное, забилось в его пульсе, запульсировало в его венах вместе с кровью. О, да, он был уверен, что девушка вовсе не будет против, если он заговорит с ней. И все же он не заговорил.

И вот наконец маленький поезд, пыхтя, доехал до Орлеана; все пассажиры вышли и двинулись к станции вдоль платформы. Он взял корзинку девушки и помог ей сойти с поезда, и со старым, хорошо знакомым недоумением и нерешительностью в сердце стоял, глядя ей вслед, пока она удалялась от него изящной, медленной, чувственной походкой, в которой каждое ее движение, казалось, означало нежелание расставаться, приглашение последовать за ней. И он бессмысленно смотрел ей вслед, а горячее желание билось медленно и густо в его сердце, пульсировало в его крови. И он говорил себе, как и прежде говорил много раз, что он, конечно, найдет ее снова (отлично зная в душе, что не найдет никогда).

Девушка уже затерялась в толпе людей, потоком протекающих через станцию, снова заняла свое место в вечной паутине этой великой земли, оставив Юджину воспоминание об одной из тех кратких последних встреч, полных острой бессловесной боли потери и сожаления, в которых, возможно, намного больше, чем в более длительных и важных встречах нашей жизни, проявляется горькая судьба человека, роковая краткость его жизни.

И снова юноша обнаружил, что идет вдоль платформы в направлении станции, следуя за потоком уходящих людей, которых он встретил на такое краткое время, а теперь потерял навсегда. Опять он искал таинственные обещания новых земель, на новой земле, в сияющем городе. Опять он приехал в совершенно чужое место, не зная, зачем пришел.

Почему сюда?

XCII

«Grand Hôtel du Monde et d'Orléans»[149], который был расположен напротив железнодорожного вокзала в од ном из уголков привокзальной площади, был, несмотря на громкий титул, скромным зданием, вмещающим не более сорока-пятидесяти комнат, построенным в том стиле, одновременно величественном и солидном, который свойственен французской гостиничной архитектуре. Когда Юджин вошел, то обнаружил двух женщин, сидящих в бюро и ведущих оживленную беседу на весьма приличном английском языке, суть которой была примерно в следующем:

— Ну да, мадам. Уверяю вас, вы должны вовсе не иметь никаких… успокойств? Успокойств? — сказала более молодая и полная из двух женщин робким, сомневающимся тоном, озадаченно подняв брови и глядя на свою более старшую собеседницу. — Успокойство, графиня, je ne comprends pas. Ou'est-ce que ça veut dire?[150]

— Mais non, chérie[151], — терпеливо поправляла ее другая дама. — Не успокойство, а беспокойство. Нужно говорить беспокойство.

Она произнесла это слово медленно и тщательно, несколько раз, пока другая дама не смогла наконец успешно выговорить его; тогда старушка энергично закивала своей маленькой головкой, выражая свое удовлетворение резким, каким-то птичьим, жестом, и сказала:

— Oui! Oui! Bon! C'est ça![152] Беспокойство!

— Mais ça veüt dire?[153] — озадаченно спросила другая.

— Ça veut dire, chérie…[154] — вам совершенно не о чем беспокоиться, мадам, — маленькая старушка тщательно подбирала слова, прежде чем начать говорить по-французски: — Vous n'avez pas besoin de perturbation, n'est-ce pas?[155] — вскричала она с выражением нетерпеливого триумфа на лице.

— Ах-х! — вскричала другая, с видом великого долгожданного понимания. — Oui! Je comprends…[156] Уверяю вас, мадам, что вам совершенно нечего беспокоиться о убранной…

— Bon! Bon![157] — маленькая старушка одобрительно кивнула головой. — Об уборной, chérie, об уборной, — поправила она мягко, как будто ей в голову пришла запоздалая мысль.

— Вы все найти тчательно модернизировально…

— Модернизировано, — поправила старая мадам медленно и тщательно. — Модернизировано. Вот так нужно говорить, дорогая моя.

Она наклонилась вперед и тщательно артикулировала сложное слово, преувеличенно отчетливо ворочая языком за вставными зубами.

— Модернизировано… — сказала женщина, с явным трудом выговаривая длинное слово, и повторила: — Тчательно модернизировано…

— Тщательно, дорогая моя! Тщательно! — снова повторила маленькая старушка медленно и очень старательно, но потом, быстро и решительно кивнув головой, она резко продолжала:

— Mais non!