Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Во второй половине дня поезд остановился на маленькой станции, и все поднялись, чтобы выходить. Это была конечная станция: чтобы добраться до Орлеана, нужно было пересесть на другой поезд.

Крестьянин, его жена и дочь собрали свои узлы и вышли из поезда. На другом пути стоял еще один маленький поезд, и крестьянин указал на него своим толстым, жестким пальцем, говоря молодому человеку:

— Орлеан. Это ваш поезд там стоит.

Юджин поблагодарил его и подарил старику весь остаток сигаретной пачки. Крестьянин тоже горячо поблагодарил его, и, прежде чем они расстались, он снова быстро указал на солнце, дождь, и землю, повторив с доброй и приветливой улыбкой:

— Le soleil… la pluie… la terre.

И молодой человек кивнул, чтобы показать, что он понял, и повторил то, что сказал старик. Крестьянин покачал головой, энергично и одобрительно, говоря:

— Да, да. Очень хорошо. Вы быстро научитесь!

При этих словах девушка, которая с тем же угрюмым, отрешенным и пристыженным взглядом шла впереди своих родителей, повернулась и закричала яростным, раздраженным тоном:

— Да я говорю вам, джентльмен знает все это!.. Оставьте же вы его в покое наконец! Ведете себя, как два старых дурака!

Но старик и старуха не обращали на нее никакого внимания, а все стояли, глядя на молодого человека с приветливой улыбкой, и оба пожали ему руки тепло и сердечно, когда он с ними прощался.

Затем он перешел через пути и сел в купе в другом поезде. Когда он снова посмотрел в окно, крестьянин и его жена стояли на платформе, глядя в его сторону с добрыми и заинтересованными взглядами на старых лицах. Когда крестьянин поймал его взгляд, он снова показал своим толстым пальцем на солнце и крикнул:

— Le So-leil!

— Le So-leil, — ответил молодой человек.

— Да! Да! — вскричал старик со смехом. — Очень хорошо!

Тут дочь угрюмо посмотрела на молодого человека, коротко рассмеялась, нетерпеливо и раздраженно, и сердито отвернулась в сторону. Поезд уже начал двигаться, но старик и его жена стояли, глядя ему вслед долго, пока могли. Он помахал им рукой, и старик энергично махнул большой рукой в ответ и, смеясь, указал на солнце. Молодой человек кивнул головой и закричал, чтобы показать, что он понял. Между тем девушка повернулась к нему спиной и сердито двинулась прочь от станции.

Потом они потерялись из виду, поезд быстро покинул маленький городок, и теперь не осталось ничего, кроме полей, земли, дымных и загадочных расстояний. Дождь шел густо и неуклонно.

XCI

Стало совсем темно еще до того, как он въехал в Орлеан, — зимняя тьма серого дождливого дня в начале марта. Поезд был того типа, который известен во Франции как омнибус, один из грязных маленьких местных поездов, которые составляются сплошь из вагонов третьего класса и которые останавливаются на каждом деревенском полустанке. По мере того как поезд приближался к Орлеану, пассажиров становилось все больше и больше: на каждой станции шумные толпы людей входили и выходили из поезда. По большей части пассажиры были деревенские жители: они ходили туда-сюда, топая грязными ботинками, громко хлопали дверями, шумели и кричали, суетились и волновались, как это обычно делают здоровые, веселые и разговорчивые люди.

Они были добродушный народ, и, казалось, знали друг друга, если не по имени, то с еще большей фамильярностью — по лицам, по землячеству, по какой-то национальной общности. На внезапных остановках, на тускло освещенных деревенских станциях можно было услышать, как они выкрикивают кому-то слова приветствия и прощания, и увидеть, как они толпой идут от поезда по грязной дороге к тусклому свету и блеску маленького городка, в столь хорошо и мрачно знакомой Юджину обстановке типичного мартовского пейзажа. И поезд, с этими его резкими и внезапными остановками, казался почти таким же привычным средством передвижения, как уличное такси: он скрипел и громыхал до станции, останавливался, люди с топотом входили и выходили, хлопали дверями, разражаясь криками, воплями, поздравлениями, прощаниями; потом поезд давал пронзительный свисток и снова громыхал из города в мокрую зимнюю сельскую местность.

В купе свет был очень темным и тусклым, лампы отбрасывали мерцающие тени на лица пассажиров. Где-то в поезде, в другом купе, ехала шумная, веселая толпа солдат и здоровых, крепких крестьян. Один из пассажиров, казалось, заразил и покорил весь поезд своей веселой энергией, вульгарным и резвым добродушием. Его богатый голос был просто неописуемо заряжен, переполнен типично французским сангвиническим жизнелюбием. Этот голос иностранцу неизбежно казался странным: этот незнакомый акцент, интонации, какое-то особое качество… И в то же время он казался знакомым, как сама жизнь. В нем был сконцентрирован самый сок жизни: голос был полным, богатым, сочным, будто хорошее вино.

Юджину этот голос, который он слышал в мерцающих тенях маленького поезда, слышал со всей его здоровой и полнокровной звучностью на случайных и резких остановках на маленьких станциях, странным образом очень хорошо запомнился. Тысячу раз впоследствии этот сочный голос вспоминался ему и снова звучал в его памяти навязчивыми, странными, удивительными повторениями, с которыми разные «маленькие» вещи в жизни — лицо, которое мы видели один раз в окне; голос, который прозвучал в темноте и пропал; листик, закрутившийся на ветке, — приходят к нам по волнам памяти из всего насилия и дикого хаоса наших дней — «маленькие» вещи, которые сохраняются так странно, ярко и необъяснимо, когда более удивительные и «важные» события жизни, напротив, забываются и стираются.

И теперь веселый голос этого невидимого француза, его громкие, добродушные, но иронические замечания по поводу обычаев и внешнего вида жителей каждого маленького городишка, в котором они останавливались, и люди на платформах этих станций, немедленно весело отвечающие на его насмешки подобным же образом, мгновенно напомнили Юджину об одном маленьком провинциальном городке на юге Америки, в котором по пути в свой университет он десятки раз останавливался именно в это время суток. Название города было Крисман, и там была небольшая сектантская школа, известная как Крисман-колледж; и стало уже традицией у студентов университета, проезжая в переполненном поезде по пути домой или обратно на учебу, высовывать головы из окон и орать с насмешливым высокомерием, присущим молодежи: «Гулянка, девочки! Крисман-колледж!»

И на эту прибаутку обычно отвечали подобными же тирадами, насмешками и издевательствами группы студентов, горожан и сельских жителей, столпившихся на перроне станции, «чтобы увидеть приезд поезда».

В подтруниваниях и насмешках этого француза, в том, как местные на станциях отвечали ему на его реплики, и во всех этих потоках шумных, грязных, болтающих и жестикулирующих