Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

лесбиянок и педерастов — человеческие экскременты, проклятый злобный рой, не имеющий источников, выползающий наружу из каких-то темных крысиных нор, живущий, лишь пока ночь озаряется колоссальным багровым сиянием, а затем уходили, исчезали, таяли, как некая злая магия в этом лабиринте бездорожья, из которого они пришли.

Но куда же все пропало? Этот другой мир, который был здесь всего шестью неделями раньше, со всей его ночной развратной магией, казался далеким и чужим, как сон. Невозможно было поверить, что эти обшарпанные заведения, с их ярким светом, фальшивым золотом, безвкусными зеркалами, были теми же самыми великолепными ночными клубами, которые светились и благоухали своими горячими, интимными ароматами всего шесть недель назад, горели и сияли парижскими ночами, как какие-то злобные, тайные и нечестивые храмы желания. Это все теперь потерялось и стерлось. Остались дешевые, как на Кони-Айленд, заведения: безвкусные, грязные, как декорации прошлогоднего цирка, перепачканные, поношенные, как раскрашенное лицо проститутки в полдень. Все зловещее, пьянящее волшебство внезапно стало скучным, жалобным и грязным; и все люди были жалки, а музыка мертва — они были лишь бледными тенями, напоминающими о великолепных злых и греховных людях и незабываемой музыке, что Юджин и Энн видели шесть недель назад.

Они видели, что внешне все осталось именно таким, каким и было, как это было всегда. Места, люди, музыка — они были совершенно теми же самыми. Что на самом деле изменилось, так это сами Юджин и Энн. И всю ночь они ходили из заведения в заведение, пили, наблюдали, танцевали, делали ровно то же самое, что и всегда, но теперь это не было хорошо и приятно — это все словно бы устарело и казалось бессмысленным и бесполезным. Они сидели угрюмо, как будто наблюдая за заканчивающимся карнавалом, преследуемые призраками воспоминаний и расставания. Память об Элинор и Старвике, — и особенно Старвике, не покидала их, куда бы они ни пошли — будто череп на пиршественном столе. И снова Юджина переполнял старый, удушливый, сбивающий с толку, глубинный гнев, чувство невосполнимого и неминуемого поражения: Старвик в свое отсутствие был еще более торжественно живым и всепобеждающим, чем если бы он был там, он один, какими-то странными редкими качествами своей личности, был в состоянии придать прежнюю магию этому грязному карнавалу, и теперь, когда он ушел, магия тоже ушла.

Ночь прошла в круговерти недоумения и ярости, бешеного поиска и раздраженного желания. Всю ночь они метались туда-сюда между двумя сияющими полюсами — Монмартром и Монпарнасом, позже он вспоминал эту ночь, как взрыв отдельных кошмарных фрагментов: видения темных, тихих улиц, старых, закрытых ставнями домов, прямая наклонная улица, дорога вниз на Монмартр, внезапное пламя огней на перекрестках, бульварах, в кафе, барах и ночных клубах, на проспектах, и снова прохладный обдувающий ветерок и невероятно свежий воздух на темных улицах, пронзительные гудки такси, сигналящие где-то в пространстве, пустые бесшабашные утлы, лучи света как стебли, протянувшиеся через Сену, мосты и отдающиеся эхом арки, и снова темные улицы, крутые склоны холма, багровые блики ночи и испещренные шрамами ночные лица, всю ночь, снова и снова.

Они не знали, почему они оставались вместе, почему они ходили от одного места к другому, почему они упорно продолжали эту бесплодную охоту. Но что-то удерживало их вместе: они не могли попрощаться и расстаться. Энн ходила за ним угрюмо, злобно, соблюдая упрямое молчание, почти ничего не говоря, заказывая бренди в барах и кафе, шампанское в ночных клубах: она сама пила очень немного и просто сидела в злом молчании, пока пил Юджин.

Он был похож на обезумевшее животное: он бредил, бушевал, кричал, ругался, умолял, просил, оскорблял ее и одновременно признавался ей в любви — в его речи не было никакого смысла, причин, логики, последовательности: она выливалась из него единым измученным потоком брани, страстным желанием слепого прикосновения, спором невидящей любви и ненависти и безмолвной агонии в его усталой душе.

— О, Энн!.. Ты моя прекрасная сучка!.. Ты большая, темная, немая, прелестная, угрюмая бостонская сучка!.. О, ты, сучка! Ты моя сучка! — схватив ее за руку, он притянул девушку к себе и отчаянно то ли стонал, то ли восклицал: — Энн, Энн, я люблю тебя!.. Ты самая великолепная… величайшая… лучшая… Самая красивая женщина, которая когда-либо жила на земле… Энн! Посмотри на меня! Ты, большая, похожая на корову, немая скотина… Ах ты, сучка… Ты бостонская сучка… Выпустишь ли ты хоть когда-нибудь наружу то, что таится у тебя внутри? Неужели ты никогда не дашь этому выйти?.. Неужели это не может быть разморожено, не может растаять, разбиться, выйти на свободу?.. Ах ты, немая, темная, угрюмая, прекрасная сучка… Неужели там внутри у тебя ничего нет?.. Неужели ты — только и есть, что вот это все?.. О, Энн, ты сладкая, немая негодяйка, если бы ты только знала, как сильно я тебя люблю…

— Боже! — воскликнула она, смеясь быстрым, коротким и злым смехом, который озарил ее лицо внезапной сияющей нежностью, неописуемой прелестью и чистотой. — Боже! А ты галантный любовник, не так ли? Сначала ты меня любишь, потом ненавидишь, потом я тупая и угрюмая бостонская сучка, потом негодяйка, а потом величайшая и самая красивая девушка из всех, что когда-либо жили! Боже, ты прекрасен! — она горько рассмеялась. — Ты говоришь такие очаровательные вещи…

— Ах ты, сучка! — снова простонал он жалобно. — Ты большая, сладкая, немая, прекрасная сучка! Энн, Энн, ради бога, поговори со мной, поговори же со мной! — он схватил ее за руку и отчаянно сжал ее. — Скажи хоть одно слово, чтобы показать мне, что ты живая, что в тебе есть хоть один-единственный атом жизни, любви и красоты. Энн, Энн, посмотри на меня! Во имя Господа Бога нашего, скажи мне, что ты такое? Есть ли у тебя внутри хоть что-то? Или там пустота? Ради Христа, попробуй же сказать хоть одно живое слово, ради Христа, попробуй показать мне, что ты все-таки стоишь всего этого, что внутри тебя не только мертвая пустота и треска, Бостон, Бэк-Бэй и холодная рыбья кровь! — он продолжал бессвязно бредить.

— О Боже мой! Бостон и холодная рыбья кровь, черт тебя побери! — пробормотала она, ее личико сердито раскраснелось.

— И все-таки, что ты такое? — насмешливо спросил он. — Ради бога, что ты за женщина, а? Я никогда не слышал, чтобы ты сказала хоть что-нибудь этакое, чего не смог бы сказать десятилетний ребенок. Я никогда не слышал, чтобы ты сказала хоть что-нибудь запоминающееся. Единственное, что я знаю о тебе: ты старая дева из Бостона, тебе тридцать,