Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

уже не очень молода — вот уже и несколько седых волосинок на голове — хорошо устроилась на инвестициях своих унаследованных денег, поехала сюда повеселиться — вдали от папочки, семьи и вашей везде сующей нос газеты «Бостон ивнинг транскрипт», но никогда не решишься совсем отойти от них: всегда знаешь, что ты вернешься под крылышко семьи. Во имя Господа, неужели это и есть все, чем ты являешься?

Она рассмеялась своим внезапным, коротким злым смехом, но в нем не было настоящей злобы.

— Это то, что Фрэнк назвал бы кратким, но мастерским описанием, не так ли? Я полагаю, я должна быть благодарна? — Она посмотрела на него спокойными глазами и сказала тихо и просто: — Ну и что? Даже если то, что ты говоришь, правда, что из этого? Как ты говоришь, я просто скучный, обычный человек, и до тех пор, пока не появились вы с Фрэнсисом, никто не думал обо мне иначе, но никто и не думал обо мне хуже из-за того, что я обычная. Слушай, — ее голос был твердым, прямым и угрюмым, — а чего ты ожидаешь от людей? Разве это плохо, быть обычной? И как ты думаешь, разве это честно и порядочно говорить о том, как я прекрасна, когда я вовсе не прекрасна, а затем внезапно ругать и проклинать меня, потому что я просто обычная девушка? — Ее лицо сердито вспыхнуло, она немного помолчала, а затем сказала: — Что касается моего ума, я училась в школе Брин Маур, и у меня не было двоек, а мой средний балл был тройка. Вот каков мой ум!

Она повернулась и посмотрела на него прямо, пристально своими сердитыми глазами, немного припухшими от слез.

— Что с того? — спросила она. — Ты говоришь, что я скучная, глупая и обычная, — ну, я никогда не делала вид, что я не такая. Ты знаешь, не все же могут быть великими гениями вроде тебя и Фрэнсиса, — сказала она, и вдруг ее глаза снова увлажнились, и слезы потекли по покрасневшему личику. — Я просто есть то, что я есть, я никогда не притворялась чем-то другим, и если ты думаешь, что я скучная, глупая и обычная, у тебя нет права оскорблять меня вот так. Все, я иду домой.

Девушка начала вставать, но он схватил ее и прижал к себе.

— Ах ты, сучка!.. Ты просто невероятная, глупая, милая сучка! О, Энн, Энн, ты гладкая чертовка, как же я люблю тебя, я никогда не смогу тебя отпустить! О, будь ты проклята, Энн…

Все закончилось наконец на рассвете в бистро рядом с Ле Халль, куда они часто выходили на рассвете с Элинор и Старвиком за булочками и какао или кофе. Снаружи были слышны ночной рев и грохот рынка, крики продавцов и все сладкие запахи земли, утра и первого света, здоровья и радости и начинающегося дня.

Когда они ушли из бистро, солнце уже встало, и они в конце концов умолкли. Они поняли, что все это бесполезно, безнадежно и невозможно и ничего уже больше не нужно было говорить.

Он оставил ее у ворот на входе в студию. Она позвонила в звонок, ворота распахнулись, и какое-то мгновение, прежде чем уйти, она стояла и смотрела на него с покрасневшим, сердитым лицом своими влажными сердитыми глазами — взглядом, полным немого угрюмого страдания, который разрывал его сердце, но в ответ на который ему было нечего сказать.

— Прощай, — сказала она, — и если я не увижу тебя снова…

Она запнулась, сжала кулаки, закрыла глаза, из которых брызнули слезы, и прерывающимся голосом закричала:

— О, это будет прекрасно для меня, это будет полный порядок! Поездка вышла просто замечательная. Боже! Мне жаль, что я вообще когда-либо видела кого-то из вас…

— Энн! Энн!

— Если тебе нужны деньги, если ты на мели…

— Энн!

— Боже! — снова закричала она. — Ну почему это вообще со мной случилось?

Она горько заплакала, бросилась в ворота и слепым, яростным движением захлопнула их за собой. Он и вправду никогда больше не видел ее.

Книга шестая. Антей: Снова Земля

XC

Когда он проснулся в Шартре, он был заполнен каким-то онемевшим волнением. Был серый зимний день, снег носился в воздухе, и он ожидал, что что-то вот-вот должно случиться. У него было ощущение, которое часто возникало у него именно в этой стране, во Франции: странное, смешанное чувство опустошения и беспризорности, удивления с оттенком призрачной пустоты (зачем он вообще сюда приехал?) и радости, и надежды, и ожидания, и незнания, что именно он собирался найти.

Во второй половине дня он пошел на станцию и сел на поезд, едущий в Орлеан. Он даже не знал, где этот Орлеан находится. Поезд был смешанный, из товарных и пассажирских вагонов. Он купил билет третьего класса и зашел в вагон. Раздался пронзительный свисток, и поезд с грохотом выехал из Шартре в сельскую местность, двигаясь как-то по-особому резко и небрежно, как ездят все маленькие французские поезда: Юджина же такая езда всегда настораживала.

Легкий снежок упал на поля: воздух был дымный, вся земля, казалось, источала дым или пар, а из окон поезда можно было увидеть влажную землю, аккуратные полосы тщательно возделанных полей и кое-где хозяйственные постройки. Это не было похоже на Америку: земля выглядела тучной и хорошо возделанной, и даже дымный зимний лес имел аккуратный, ухоженный вид. Далеко в стороне иногда можно было увидеть высокие линии тополей: по ним можно было определить, что где-то там есть водоем.

В купе он нашел трех пассажиров: это были старый крестьянин, его жена и дочь. Старик носил длинные кустистые усы, у него было покрытое шрамами обветренное лицо и маленькие слезящиеся глаза. Его руки были как камень, тяжелые и твердые, и он держал их сложенными на коленях. Лицо его жены было гладким и сильно загорелым, с тонкой сеточкой морщин вокруг глаз, и было похоже на старую керамическую миску. У дочери лицо было темное, угрюмое, она сидела у окна и все отодвигалась подальше от родителей, как будто ей было стыдно находиться рядом с ними. Время от времени, когда они говорили с ней, она отвечала разъяренным голосом, не глядя на них.

Крестьянин ласково заговорил с ним, как только вошел в купе. Юджин улыбнулся в ответ, хотя и не понял ни слова из того, что он сказал, и крестьянин продолжал, полагая, что собеседник его понял.

Крестьянин достал из пальто пакет