Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

— О, счастливый и благословенный Старвик! — язвительно усмехнулся Юджин. — Надо же, быть настолько богатым, иметь такие сокровища и не знать, что ты имеешь их… быть вечным победителем, но притом таким слабым и безответным…

— И я тоже скажу тебе кое-что, — продолжал Старвик. — Сколько бы тоски и страдания этот безумный голод, это невозможное желание ни причинили тебе, и каким бы счастливчиком и везунчиком ты ни считал меня, я бы отдал всю мою жизнь, если бы только мог поменяться местами с тобой хоть на час и познать хотя бы в течение этого часа хоть атом твоей боли и голода, и надежды… О, как бы я хотел чувствовать, страдать и жить так, как ты! Как бы ты ни ошибался!.. Прийти в этот мир чувственным, крепким, молодым и жить по-настоящему… А не выйти, как я, мертворожденным из чрева матери. Никогда не знать, что такое мертвое бесстрастное сердце, хладнокровный рассудочный мозг и холодная безнадежность надежды. Быть диким, безумным, яростным, измученным, но при этом хотя бы иметь веру, жить в тоске, но действительно жить, а не быть ходячим мертвецом…

Он повернулся и открыл дверь.

— Я хотел бы дать все, что у меня есть, и все, что, как ты думаешь, у меня есть, всего за один час твоей жизни. Ты называешь меня везунчиком, счастливым. Ну уж нет. Ты самый удачливый и счастливый человек, которого я когда-либо знал. Прощай, Юджин!

— Прощай, Фрэнк. Прощай, мой враг.

— И ты прощай, мой друг, — сказал Старвик.

Он вышел, и дверь за ним закрылась.

Юджин в тот день ждал их около четырех пополудни, когда они вышли из Лувра. Когда юноша увидел их, спускающихся по лестнице вместе, он вдруг почувствовал слепой порыв любви ко всем троим и увидел, что все они были прекрасные люди. Элинор тут же подошла к нему и заговорила с ним тепло, по-доброму, искренне, без тени манерности, наигранности или скрытой злобы. Старвик стоял спокойно, пока они разговаривали с Элинор. Энн же смотрела на него глуповато и угрюмо, сунув руки в карманы своей шубки. В тусклом, сером свете они выглядели как самые красивые, наилучшие, достойные люди, в которых не было и быть не могло ничего подлого, пошлого, мелкого и которые могли вести исключительно широкую, высокую и щедрую жизнь. По сравнению с ними французы, выходившие из музея и потоком проливавшиеся мимо них, выглядели убогими и провинциальными, и американцы, и другие иностранцы были какими-то потертыми, тусклыми, как будто людьми низшего сорта.

На мгновение горькая и страстная загадка жизни пронзила его отчаянием и дикой надеждой. Что случилось с их жизнью? Что такого вселилось в людей, — таких, как его друзья, — что запятнало их самые основные качества, исказило основы, искалечило их подлинные и более высокие цели? Что это были за порочные, злые демоны жестокости и разрушения, страданий, ошибок и путаницы, которые вселились в них, которые, казалось, провоцировали их, со злым и губительным упрямством, сознательно делать то, что они не хотели делать: вещи, которые были так позорно недостойны их истинных характеров и реальных желаний?

Это было невыносимо, потому что это было так губительно, так расточительно и так бесполезно, и потому что это было необъяснимо. Когда эти три замечательных, уникальных и красивых человека стояли там и прощались с ним, каждое их движение, взгляд, каждое произнесенное слово были красноречиво наполнены тихим, но страстным и неприступным убеждением человеческой веры. Их спокойные, серьезные и ласковые глаза, их жесты, их простая, ясная, наполненная симпатией речь и та инстинктивная нежность, которую они чувствовали друг к другу, которая, казалось, объединяла их каким-то живым теплом и была так хорошо видна, когда они стояли, глядя друг на друга, или в их быстрых, неосознанных жестах — все это, с сияющей, ясной, неприкрытой красотой, казалось, говорило прямо из глубины их душ слова, которые невозможно было неправильно понять, и слова эти были:

«Всегда наступает момент, такой как этот, когда на пороге, на краю бешеной борьбы, мы останавливаемся, чтобы просто постоять и посмотреть; болотная пелена сходит с распространяющей лихорадку трясины, фантомы рассеиваются, как струйки цветного дыма, и, стоя здесь вместе, друг мой, мы снова все видим ясно, наши души спокойны, наши сердца утихомирились, и мы имеем то, что имеем, мы знаем то, что мы знаем, мы есть то, что мы есть».

Ему казалось, что эти люди сейчас пришли к такому моменту в своей жизни, что некое ясное умиротворение и знание обрели покой в их сердцах и светились в их глазах; ему казалось, что вся его жизнь, в течение многих лет, с тех пор как он впервые поехал в темные Северные края и известные города, с тех пор как он познакомился со Старвиком, была каким-то призрачным кошмаром, калейдоскопом слепых яростных дней, пьяных рассеянных ночей, безмерными морскими глубинами неисчислимых воспоминаний, а сам он был лишь атомом, затерянным и избитым в мире чудовищных форм и оглушенным словами бессмысленной, одурманивающей войны, движения и слепой ярости. А теперь ему казалось, что в первый раз он, — что все они — пришли к какому-то моменту ясности и покоя и что впервые их сердца видели и говорили правду, похороненную в сердцах всех людей, которую все люди на самом деле знают.

Элинор взяла его за руку и тихо заговорила:

— Я очень сожалею, что ты не едешь с нами. Мы провели странное, жестокое и отчаянное время вместе, но оно закончилось, Юджин, мы все были полны боли и тревог, и всем нам теперь немного стыдно за то, что мы натворили. Я хочу, чтобы ты знал, что мы все тебя любим и всегда будем думать о тебе с симпатией, как о нашем друге, и будем надеяться, что ты станешь счастливым, и будем радоваться твоим успехам, как если бы это были наши собственные… А теперь, прощай, мой дорогой, старайся думать о нас всегда, как мы думаем о тебе: с любовью и добротой. Не забывай нас, всегда помни о нас хорошее, как и мы о тебе… Возможно, — на мгновение ее лицо тронула ее улыбка, веселая и печальная одновременно, — возможно, когда я стану старой бостонской мадам, заведу себе кошку, попугая и канарейку, ты приедешь ко мне? Я буду прекрасной старой мадам, знаешь ли, но в то же время я буду старухой с разрушенной жизнью… О, они не забывают… ни за что в жизни, только не в Бостоне… А на