Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

чека: сумма составила что-то около 900 франков. Он пересчитал деньги, отсчитал 500 франков для Старвика, остальное небрежно запихнул в карман и, повернувшись, сунул тоненькую стопку банкнот в руку Старвика, жестко сказав:

— Вот твои деньги, Фрэнк. А теперь что же, прощай. Пожалуй, не стоит тебя больше задерживать…

Он повернулся, чтобы уйти, но смысл его насмешки не остался незамеченным.

— Минуточку, — остановил его тихий голос Старвика. — Что ты имеешь в виду?

Он сделал паузу, гнев медленно и густо пульсировал в его жилах.

— Имею в виду под чем?

— Под тем, что не стоит задерживать меня больше!

— Но ты же получил то, что хотел, не так ли?

— Ты имеешь в виду деньги?

— Да.

Старвик посмотрел на него спокойным долгим взглядом, потом сунул скрученные в трубочку банкноты обратно в руку Юджина.

— Да забери ты их! — сказал он.

На мгновение его собеседник просто потерял дар речи. Убийственная ярость душила его, он стиснул зубы и, сжав кулаки, ощутил внутри себя короткое, почти безумное желание схватить это мягкое горло в удушающий захват и кулаками разбить ему лицо в кровавую кашу.

— Господи, да какого черта… — процедил Юджин сквозь стиснутые зубы. — Будь ты проклят за все это… — он отвернулся, резко бросив: — К черту тебя! Все, с меня хватит!

Он пошел прочь по площади дикой, размашистой походкой. Однако он тут же услышал шаги, преследующие его. На углу Рю-Сент-Оноре Старвик догнал друга и упрямо сказал:

— Нет, ты как хочешь, но я иду с тобой!.. Я действительно должен, знаешь ли, — его голос поднялся до высокого, страстного, почти женского крика. — Если есть что-нибудь между тобой и мной, что должно быть решено прежде, чем ты уедешь… Мы не можем просто так это оставить… мы должны решить все в открытую, знаешь ли… мы действительно должны!

Юджин замер на мгновение. Каждый его атом: кровь, кости, биение его сердца, сущность его плоти — казалось, застыл в параличе, в предвкушении холодного убийства. Он облизнул пересохшие губы и глухо сказал:

— В открытую!

Кровь кипела в его венах сдавленным потоком и теперь, казалось, мгновенно устремилась в его руки и заполнила их дикой, раздирающей силой, проклятие вырвалось из его горла звериным криком, рычанием:

— В открытую! Ну же, ты, проклятый мошенник, ладно, мы решим наши проблемы в открытую! В открытую, грязный маленький педик!

Мерзкое слово наконец вырвалось наружу в одном слепом, полном убийственной ненависти ругательстве, и вдруг этот измученный, невозможный клубок ненависти, неудач и отчаяния распутался. Он протянул руку, поймал Старвика за горло и воротник рубашки и, внезапно наделенный огромной, невероятной силой, которую ненависть и жажда убийства могут дать человеку, приподнял легкое тело Старвика от земли, как если бы это была куча тряпья и палок, и ударил его спиной об фасад здания с такой жестокой силой, что голова молодого человека дернулась и звонко стукнулась о каменную стену.

От удара Старвик потерял сознание, его шляпа слетела с головы, трость выпала из рук и покатилась по мостовой с жестким, сухим грохотом. На мгновение его глаза закатились, потом снова вернулись в нормальное положение неестественным деревянным движением, как у куклы. Потом Юджин ослабил хватку, и ноги Старвика немедленно подкосились в коленях, глаза закрылись, голова безвольно упала, и он начал сползать на тротуар, скользя спиной по стене.

Он упал бы, если бы Юджин не поймал его и не держал его, подперев спиной к стене, пока тот не пришел в себя. И в этот момент Юджин почувствовал подавляющее отвращение стыда и отчаяния, болезненный ужас, такой, какого он никогда не знал раньше. На мгновение вся кровь, казалось, отлила от его сердца и оставила от него только мертвую сухую оболочку. Он сначала подумал, что убил Старвика: сломал ему шею или проломил череп. И даже в смерти — или, по меньшей мере, в бессознательном состоянии — хрупкое тело Старвика сохранило свое томное достоинство и изящество. Его голова тяжело опустилась на одну сторону, безвольное бессознательное тело обмякло в позе страшного и прекрасного покоя — той же самой позе, в которой изображен Христос на великой картине, где его снимают с креста, как если бы, действительно, весь ритм, баланс и техника шедевра, который Старвик изучал с такой страстью, оставили неизгладимый отпечаток на его собственной жизни, что даже без сознания, даже в смерти, его тело изображало любимое произведение искусства.

В тот момент степень опустошения и поражения, которое испытал Юджин, была ошеломляющей. Ему казалось, что, даже если бы он сознательно вознамерился увенчать свою загубленную жизнь самым позорным и пагубным действием, он не мог бы быть повинен в худшем преступлении, чем то, которое он только что совершил. Это был не просто отчаянный, тошнотворный ужас в его сердце, когда он думал, что Старвик мог быть мертв, что он убил его, — это было даже больше того: чувство некоего осквернения, чувство, что он сделал нечто настолько неприятное и отвратительное, что уже никогда не сможет оправиться от этого, не сможет смыть эту заразу и изгнать ее из своей крови. Есть на земле люди, обладающие таким природным человеческим достоинством, такой странной и редкой неприкосновенностью плоти и духа, что любая фамильярность, любое оскорбление и тем более любое насилие в их адрес просто немыслимо. И если такое оскорбление все же наносится, если такое насилие все же имеет место, это действие возвращается сторицей тому, кто стал ему виной: его удар ему же и возвращается страшной местью, он будет переживать свое преступление тысячу раз во всем стыде и ужасе неизгладимых воспоминаний.

Старвик был именно такой человек: ему было присуще это качество личной неприкосновенности больше, чем кому-либо из всех, кого Юджин когда-либо знал. И теперь, когда он стоял, поддерживая Старвика, прислонив его к стене, повторяя его имя, встряхивая и умоляя его прийти в себя, его чувство стыда, отчаяния и горького губительного поражения сделалось совершенно ужасным, непоправимым. Ему казалось, что он не смог бы сделать ничего такого, что бы более подчеркнуло превосходство его врага и его собственное поражение, чем то, что он сейчас сделал. И ощущение, что Старвик всегда будет его побеждать, всегда забирать у него то, что он хотел больше всего, что у него нет ни единого шанса быть в чем-то лучше Старвика, завоевать даже малейшую победу в борьбе с ним, теперь подавляло Юджина и повергало в ужас. С болезненным, горьким, страдающим сердцем он проклял несчастную глупость своего поступка. Он охотно отрезал бы руку — ту руку, которая