Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

ты, сучка! — сказал он медленно, низким, сдавленным голосом. — Ах ты миленькая, аккуратная, блестящая, будто восемнадцатикаратный драгоценный камень, чванливая бостонская сучка! Ну так и возвращайся же в Бостон, откуда ты приехала… — прорычал он. — Вот где твоя родина, вот все, чего ты стоишь… Так значит, я огромный, неуклюжий хам, да? А этот проклятый маленький манерничающий эстет — это лучший человек, которого ты когда-либо знала, да? Господи Иисусе, черт вас всех побери, ну почему же вы обе с Элинор такие дешевые, лживые, фальшивые бостонские сучки! Вот что вы есть на самом деле! С этими вашими причитаниями, типа «Ах, он потрясающий человек на самом деле, знаете ли… О, великий! О, шикарный! О, лучший из лучших!» — бессвязно насмехался Юджин. — Да черт бы тебя побрал, кем ты себя считаешь, в конце концов? Что ты там себе воображаешь, что я дальше буду мириться с вашей чванливой бостонской болтовней? Я ведь, по-вашему, огромный неповоротливый хам, да? — эти горькие слова все еще раздражали его. — А дорогой, драгоценный маленький Фрэнсис слишком хороший, слишком прекрасный — о, дорогуша наш, то есть ваш, да-да, — чтобы его драгоценную головушку посмел приложить об стену такой человек второго сорта, как я… Почему, черт бы тебя побрал, Энн? — спросил он высоким, сдавленным голосом. — Ты сама-то кто такая? Просто чертовски скучная неуклюжая девица из Бостона, а? Кто, черт возьми, ты такая и что ты о себе думаешь, что я должен сидеть и слушать ваши с Элинор чванливые россказни и вечно играть вторую скрипку, в то время как две дешевых бостонских девицы хвалят Старвика до небес дни и ночи напролет и без конца убеждают меня, что он великий гений и более тонкая и художественная натура, чем кто-либо из всех когда-либо живших на земле? Ей-богу, это смешно! — Юджин говорил, словно в бреду, бессвязно, ослепнув от боли и страсти, сам себе противореча своими глупыми словами, полными уязвленной гордости. — И я, значит, должен смотреть, как этот проклятый страдающий и манерничающий эстет получает все, а я ничего! Ты не стоишь этого! Ты не стоишь! — горько воскликнул он. — Вы называете меня огромным неуклюжим хамом, а между тем я чувствую больше, знаю больше, видел и вижу больше, во мне больше жизни, силы и понимания, я проживаю больше и тоньше в минуту, чем вы все за всю жизнь! Вам не кажется, что в этом смысле я настолько лучше, чем все вы, что… что… Просто никакого сравнения! — сказал он, запинаясь, и наконец заключил: — Ах, ты не стоишь этого! Ты не стоишь, Энн! Почему я должен вставать на колени, и поклоняться тебе, и выпрашивать у тебя хоть одно словечко любви и милосердия, в то время как ты называешь меня огромным, неуклюжим болваном и хамом, и Бог знает кем еще… Когда между тем ты сама есть не что иное, как богатая, полная снобизма бостонская дурочка, и ты не стоишь этого! — закричал он отчаянно. — Почему это должно быть вот так, когда ты не стоишь этого, Энн?

Ее лицо покраснело, и через секунду, смеясь своим коротким, злым смехом, она сказала:

— Боже мой! Я вижу, у нас будет приятный вечер: ты бредишь, как сумасшедший, и уже принялся отвешивать комплименты… — она посмотрела на него с горечью и саркастически заметила: — Ты любишь говорить такие приятные вещи людям, правда? О, какая прелесть! Очаровательно! Просто восхитительно! — она снова рассмеялась резким гневным смехом. — Боже мой! Я никогда не забуду некоторые из тех приятных вещей, которые ты сказал мне!

И, уже измученный угрызениями совести и стыда, огромной, неописуемой знойной тоской в его сердце, он схватил ее за руку и смиренно, и печально умолял:

— О, я знаю! Я знаю! Мне очень жаль, Энн, и я исправлюсь, да поможет мне Бог, я постараюсь!

— Тогда почему ты ведешь себя так? — спросила она. — Почему ты проклинаешь и поносишь меня, и говоришь такие вещи про Фрэнка, одного из самых замечательных людей, которые когда-либо жили на земле, который никогда не сказал ни слова против тебя?

— О, я знаю! — простонал он несчастным голосом и хлопнул себя по лбу. — Я не хочу вести себя так. Просто это выше меня, Энн, Энн! Я так люблю тебя!

— Да, — пробормотала она, — забавная это, должно быть, любовь, когда ты можешь говорить такие вещи про меня!

— Просто, когда я слышу, что ты хвалишь Старвика, во мне все вскипает, и… Господи Иисусе! Почему это должно быть именно так? Почему это должен быть Старвик? Почему именно его ты…

Она встала, ее лицо горело от гнева и негодования.

— Ну, знаешь ли! — коротко сказала она. — Если ты не можешь вести себя нормально, если ты снова начинаешь… Я не собираюсь оставаться!

— Не уходи! Не уходи! — прошептал он, схватив ее за руку и удерживая ее с немой тоской. — Ты ведь сказала, что останешься! У нас есть всего несколько часов. Нет, не уходи, не оставляй меня, Энн! Мне очень жаль! Я обещаю, что исправлюсь. Просто, когда я думаю об этом… О, не уходи, Энн! Пожалуйста, не уходи! Я постараюсь не говорить об этом, но это выше меня! Я буду исправляться. Я не буду говорить об этом больше, если только ты не уйдешь. Ты просто останься со мной еще немного, и будет все в порядке. Я клянусь, что все будет в порядке, если ты не уйдешь!

Она стояла, прямая, напряженная, жесткая, руки судорожно сжаты по бокам, глаза полны слезами гнева и недоумения. Внезапно она сделала какой-то неуклюжий жест, полный разочарования и отчаяния, и горько заплакала:

— Боже! Ну зачем это все? Почему люди просто не могут быть счастливы, ну почему?

Они погрузились в яростный круговорот ночи. Они вернулись во все старые места: в те заведения, где они бывали с Элинор и Старвиком. Они ходили в «Дохлую Крысу», в «Петуха и Осла», в «Красную Мельницу», в «Табарэн Дансинг», в «Полную Миску», в «Жокей-клуб», в «Купол», и в «Ротонду», и даже в «Дансинг Булье». Они заходили и в большие ночные клубы, и в самые маленькие, в огромные кафе и маленькие бары, в винные погребки и забегаловки в подворотнях, в клошарни и в места, посещаемые исключительно богатыми и модными людьми (иностранцами, состоятельными французами, туристами, эмигрантами), — и в другие места, куда богатые и модные время от времени заглядывали, чтобы поглядеть вниз, в адские котлы, в глубины порока, на всех этих существ, населявших огромное болото ночного Парижа, — воров, проституток, мошенников, сутенеров,