Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

этот раз, дорогой мой, я зашла слишком далеко. Так что люди не очень-то охотно будут ходить ко мне в гости, да и я не буду навязывать им свое общество… Но ты, если не станешь к тому времени слишком богатым, слишком известным и слишком правильным, может быть, будешь приезжать ко мне?.. А теперь, прощай, милый!

— Прощай, Элинор, — ответил он. — Удачи тебе!

— Слушай, — сказал Старвик спокойно, — мы уезжаем… Элинор и я… Я подумал… если ты ничем другим не занят… Может быть, вы с Энн поужинаете вместе?

— Я… я не занят, — пробормотал он, глядя на Энн, — но, возможно, ты…

— Нет, — пробормотала она, глядя грустно и исподлобья в землю. — Я тоже не занята.

— Тогда, — сказал Старвик, — мы увидимся позже, Энн… А тебе до свидания, Юджин!

— До свидания, Фрэнк.

Они пожали друг другу руки в последний раз, после чего Старвик и Элинор повернулись и пошли прочь. Таким образом, с такими краткими и случайными словами узы дружбы, вся преданность, вера и страстные обещания молодости были навсегда разрушены. Они видели друг друга после — жизнь порой случайно сталкивала их, — но никогда больше не говорили друг с другом.

Они ждали в неловком молчании, пока не проводили Старвика и Элинор, которые сели в такси и уехали. Тогда они с Энн вместе пошли пешком по большому четырехугольному двору Лувра. Дымка голубоватого тумана, мягкая, расплывчатая, как вуаль, повисла в воздухе над уходящими вдаль просторами Тюильри и площади Согласия. Маленькие такси мчались по широкому пространству между огромными крыльями Лувра и через арки, наполняя воздух угрожающим гулом, как рассерженные осы, и пронзительно, взволнованно гудя своими сигналами. И через эту завесу синеватой дымки ушей Юджина и Энн достиг подавляющий, таинственный голос Парижа: то был звук, огромный и журчащий, как само время, слитый воедино из ярых криков и гомона его четырех миллионов жителей, и в то же время странно приглушенный, соблазнительный, чувственный, жестокий и захватывающий, наполненный одновременно жизнью и смертью. Таинственный аромат этой жизни наполнил Юджина мощным опьянением своей магии. Он вдохнул в легкие острый дымный воздух, содержавший, казалось, некое особо тонкое благовоние огромного города надежд и тайных обещаний, горя, радости и ужаса, дикого безымянного голода и нестерпимого желания. Воздух заставил онеметь его внутренности и члены от какого-то чувственного предвидения, заставил его сердце биться сильно и быстро, заставил его дыхание ускориться, он смешался с током и пульсом крови и заставил горе, радость, печаль и дикую боль смешаться в единую магию неосязаемого желания, все ускорявшую ритм его сердца.

Они медленно шли по огромному двору Лувра, потом прошли под гигантской каменной кладкой Арки и попали на Рю-де-Риволи. Улица во второй половине дня кишела, как какая-то плотная паутина: чувственная, сложная, запутанная, полная жизни и движения; подавляющий огромный улей, смешение бизнеса и развлечения; улица была полна блестящими машинами, рычанием моторов, криками, гудением сигналов, угрожающим гудением машин, а с другой стороны, под арочными колоннадами, непрекращающимися потоками кишела толпа.

Они пересекли улицу и направились через тесный лабиринт переулков на площадь Комеди Франсез, где нашли столик на террасе «Режанс». Приятное старое кафе во второй половине дня пестрело болтающими, развлекающимися кучками посетителей, и все же, по сравнению с бесконечным яростным кишением на улицах, оно было странно спокойным, отстраненным и приятным. Маленькие отдельные веранды, старые столы, диваны и стены придавали кафе невероятно знакомый и интимный вид, как если бы они сидели в каком-то милом уединенном райке, выходившем окнами на жизнь, в ложе в старом театре, чьей сценой был весь мир.

На одной из дружелюбных, похожих на киоски, маленьких веранд приятного старого кафе они нашли столик в углу, у стены, сели и сделали заказ официанту. Затем, в течение некоторого времени, они пили коньяк, смотрели на мигающие огни на улице и ничего не говорили.

Потом Энн, не глядя на него, ровно, отрывисто и мрачно, почти лишенным интонаций голосом, спросила:

— Что вы с Фрэнком делали вчера вечером?

Волнение захлестнуло его, пульс участился, он быстро взглянул на нее и сказал:

— О, ничего. Мы поели в кафе, погуляли немного, вот и все…

— Всю ночь? — отрывисто переспросила она.

— Нет. Я ушел первым. Я был дома уже около полуночи.

— А что случилось с Фрэнком?

Он посмотрел на нее резко, испуганно.

— Случилось? Что ты имеешь в виду — что с ним случилось?

— Что он делал после того, как ты пошел домой?

— Откуда же мне знать? Он вернулся в студию, я полагаю. А почему ты спрашиваешь?

Она ничего не отвечала несколько секунд: просто сидела, глядя исподлобья на улицу. Когда она снова заговорила, она не смотрела на него, ее голос был ровным, жестким и холодно, тихо, мрачно невыразительным.

— Как ты считаешь, это очень мужественно для такого огромного верзилы, как ты, драться с мальчиком комплекции Фрэнка?

Горячая ярость душила его, залила его глаза ослепительным потоком. Он стиснул зубы, тихонько покачался вперед-назад и заговорил тихим, еле сдерживаемым голосом:

— Ах, так он, получается, сказал тебе? Он пришел и начал ныть, что я его обидел, да? Проклятый маленький…

— Он не сказал нам ничего, — коротко возразила она. — Фрэнк не такой, он не станет ныть. Только мы не могли не заметить шишку на затылке размером с гусиное яйцо, и у меня не заняло много времени сообразить все остальное.

Она повернулась и посмотрела на нега прямым, безжалостным взглядом, а затем резко сказала:

— Это был замечательный поступок, не так ли? Я полагаю, ты думаешь, что это все решило. Ты можешь гордиться собой теперь, да?

Тонкое острое лезвие жестокой ревности внезапно пронзило его и искривилось в его сердце. Голосом, дрожащим от изнуряющей боли и поражения, которые захлестывали его сердце, он усмехнулся и горько пародировал:

— Ну-ка, Фрэнки, дорогой! Плохие непослушные мальчики стукнули драгоценную головушку Фрэнки?.. Ну, ну, дорогуша!.. Мама поцелует и все полечит… Твоя хорошая большая нянечка поцелует и сделает тебе хорошо! В следующий раз, когда Фрэнки-Пенки пойдет гулять, большая бостонская нянечка Энн пойдет с тобой, обязательно, миленький, чтобы убедиться, что этот плохой бяка оставит бедного Фрэнки в покое…

Она сердито покраснела и сказала:

— Никто не пытается быть нянькой для Фрэнки. Ему это не нужно, и он этого не хочет. Но в любом случае, я думаю, что это гнилой и позорный поступок, когда такой огромный верзила и хам, как ты, настолько непорядочен, что осмеливается нападать на такого прекрасного человека, как Фрэнк. Тебе должно быть стыдно за это, это был невероятно мерзкий, гнилой поступок!

— Ах