Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

людей, которые текли в поезд и из поезда на каждой остановке, было, несмотря на все местные различия, такое же важное качество, которое было характерно для остановок в маленьких городках там, у него на родине, в огромном, сыром Пьемонте, на Юге Америки.

Кроме того, в тоне и тембре голоса француза — сразу таком реальном, живом, знакомом, с его перехлестывающей через край жизненной энергией, и в то же время таком иностранном, чуждом и беспокойном для уха незнакомца — были вся теплота и жизненная энергия веков жизни, качество, оживившее древнее прошлое Европы и Франции так, как страницы исторических трудов никогда не могли бы сделать.

Таким же образом Юджин еще в детстве обнаружил, что мельчайшие тона или оттенки в голосе его матери или отца могли напомнить об утраченном прошлом Америки: Гражданской войне, странных тайнах Гарфилда, Артура, Харрисона и Хайеса, которые для большинства американцев были более далекими и чужими, чем крестовые походы, — и немедленно вернуть его к жизни.

Так, он никогда не мог живо вообразить себе Гражданскую войну, пока однажды не услышал, как его мать рассказывала о ней. До этого времени все его усилия, чтобы трансформировать это утраченное время из страниц книг в живые образы, были бесполезными; войска, бои, генералы и жизнь всех людей в этот период существовали для него не в реальном мире, а в некой легендарной нереальности, и, кажется на самом деле на большом отдалении от мира, который он знал, как если бы все это происходило на какой-то другой планете. А потом в один прекрасный день он услышал историю своей матери, которой было всего пять лет, когда закончилась война: как она описывала возвращение войск по проселочной дороге возле ее дома. Она рассказывала о том, как пыль стояла столбом, выбиваемая израненными ногами усталых, измученных в походе мужчин; и о том, как она сидела на плече отца, в то время как войска шли мимо, и описывала всех своих друзей и родственников, которые стояли рядом с ней, и еще рассказывала о возвращении своего двоюродного брата — мальчика шестнадцати лет — оголодавшего, оборванного, в порванной шляпе и вовсе без обуви, и как женщины плакали, а мальчик шутил и добродушно приветствовал их всех, идя им навстречу.

Теперь, с сочным богатым акцентом этого невидимого француза, одновременно так странно и так знакомо, вся древняя жизнь Франции: ее войны и истории, великие летописи ее сражений, блестящая и нерушимая ткань ее жизни и энергии через столько сотен лет побед и поражений, триумфов и катастроф — начала пульсировать с таким живым, знакомым теплом, что ему показалось, как будто все это с самого начала было сконцентрировано и заключено в богатом, сангвинически веселом голосе одного этого француза.

Речь его, точнее сказать, его яростные и резвые тирады, обращенные ко всем желающим, были проникнуты мгновенной готовностью, животной энергией, которая была почти как некое общенациональное опьянение, и, конечно, постоянным возгласом «Parbleu! Черт возьми!»

И больше всего на свете, казалось молодому человеку, что тон и качество этих древних восклицаний были проникнуты совершенно непотопляемой, животной жизненной силой, которая объединила француза с далеким прошлым истории его страны, с миллионами похороненных и забытых жизней, и через него это далекое прошлое немедленно снова засияло всем своим теплом и светом жизни.

Речь француза была похотливой и непристойной, полной открытой, простой и здоровой пошлости здоровых деревенских жителей; он выдавал свои обширные, «с перчиком», остроты совершенно естественно, без всякого жеманничанья, но притом достаточно громко, чтобы весь мир мог услышать; и было понятно, судя по реву сочного, чувственного смеха, с которым его реплики встречали солдаты, провинциалы и крестьянские женщины, которые были с ними, что его аудитория вовсе не была брезгливой.

Главной мишенью для шуток француза, к которой он громко возвращался снова и снова с неутомимым упорством, был несчастный персонаж, начальник станции, чья профессия, по какой-то причине, вызывает безграничное веселье во всей Франции. Так что на каждой остановке француз рассказывал всем желающим, на фоне громкого хохота, свое повествование о многочисленных несчастьях начальника станции. В частности, он пел обрывки непристойной песни под названием «Il est cocu le chef de gare»[147], в которой очень трогательно описывались злоключения начальника станции, дурацкое положение обманутого мужа, на которое его обрекал характер его работы, и поведение его жены, когда он вдали от дома руководит движением поездов. Француз же, кроме того, дополнял эту песенку кое-какими собственными острыми репликами, высмеивавшими начальника станции в каждом конкретном городе и касающимися возможного местонахождения в тот момент жены начальника станции.

Иногда в ответ на эти непристойные насмешки французу «прилетали» ругательства, клятвы и разъяренные проклятия от самого начальника станции; иногда ответ был добродушный, такой же грубый и быстрый в своей непристойной непосредственности, как и насмешки француза, но вне зависимости от ответа француз был всегда готов достойно продолжить перепалку.

— Вы говорите по собственному опыту, что ли? — иронично заорал один из начальников станции. — Это так, что ли, ваша старушка ведет себя, когда вы уезжаете из дома?

— Parbleu! Oui![148] — жизнерадостно заорал в ответ француз. — Почему бы и нет? Мясцо-то только вкуснее, когда в нем побольше приправы!

Эта шутка была награждена восторженными визгами и взрывами смеха со стороны крестьянок, и остряк, ободренный реакцией слушательниц, продолжал:

— Parbleu! Вы думаете, я стану скупиться и ограничивать свою старушку, в то время как сам развлекаюсь что есть мочи? О, нет, мой друг! Дьявол, что за чушь! Моя старушка не какая-нибудь там редкая канарейка, которая сомлеет от одного взгляда на нее. Черт возьми, нет! Она хорошая женщина, большая, крепкая и выносливая, как бык, старина, и аппетиты у нее в этом самом тоже будь здоров, сам понимаешь!

Эту, можно даже сказать, деликатную шутку встретили восторженным ревом, криками и смехом все крестьянки в поезде; когда шум несколько утих, пассажиры услышали голос начальника станции, который с платформы иронически прокричал в ответ французу:

— Хорошо! Так, если ты говоришь, что у твоей жены достаточно для всех, я, пожалуй, заеду как-нибудь, чтобы получить свою долю!

— Parbleu! Ну, почему бы и нет… — немедленно ответил ему звонкий, сангвинический голос. — Как говорится, будем играть по-честному: я ведь со столькими женами начальников станций поиграл в петушка да курочку…

Взрыв смеха.

— И я был бы последним человеком в мире, который стал бы завидовать ему сейчас, — заключил он триумфально, и поезд тронулся под аккомпанемент хохота, сквернословия, страстной и насмешливой иронии, над которыми всегда возносился звонкий, богатый, энергичный